Чтение онлайн

Покойный Юрий Владимирович, видимо, прочитал не без интереса и наверняка не поленился позвонить нашему руководству: а что это у вас там, дорогие товарищи, делается? А почему не докладываете? — Да мы, да вы… Как всегда в таких случаях, мне сразу надавали по зубам не только за «вялое ведение разработки», но и за то, что технари потащили сводку к Ю. В., не показав ее нам, — не умею наладить правильных контактов со вспомогательными службами…

Досталось и Николаю Николаевичу. Мы принялись придумывать, что бы такое совершить, чтобы «активизировать» эту проклятую разработку.

Она, возвращаясь к прошлому, была, я думаю, одной из косвенных причин ухода Лебедева в бюрократическое Инспекторское управление. Конфронтация Алексея Николаевича с «Палкиным» началась уже давно, споры по разработке «Доцента» были лишь надводной частью айсберга. Это было столкновение не только чуждых друг другу личностей, но и тенденцией работы Управления. Тенденция «Палкина» сводилась к самым жестким мерам в отношении инакомыслящих — «посадка», психушка, высылка. Тенденция Лебедева (вернее, его учителя Бобкова) — профилактика, предотвращение, а не бесстрастная документация действий, «размывание» враждебно настроенных группировок и структур, высылка, в крайнем случае. Даже в знаменитом деле о попытке угона самолета в Ленинграде «отказниками»-евреями реакция Бобкова была неожиданной для всех. Угонщики, скупившие все билеты на самолет, были взяты с поличным, с оружием в руках прямо перед «акцией», никакой суд никакой цивилизованной страны не нашел бы для них оправданий. УКГБ по Ленинградской области сработало, казалось, безупречно. Арест, суд, приговор, заключение — и никакой липы, никаких натяжек.

А Бобков остался недоволен… Говорил, что надо было профилактировать, не допускать даже сгруппироваться как следует, не доводить дело до «дела»… Далеко он умел смотреть и при этом еще и видеть…

Расходились Лебедев и «Палкин» и в оценке работников, их деловых качеств. К этому времени «Палкин» уже основательно «почистил» отдел — один за другим его покидали опытные и интересные люди, в основном, выходцы из знаменитого 7-го отдела ВГУ. Приходило все больше молодежи, которую «Палкин» и его клевреты обрабатывали в нужном им плане, и часто небезуспешно.

А некоторых и обрабатывать не было необходимости. Палкин обожал брать на работу отпрысков и родственников областных и московских партийных деятелей, перетаскивая их из глубинки в первопрестольную, создавал личную преторианскую гвардию в отделениях, отделах, Управлении. К слову сказать, многие из них весьма «соответствовали»: хорошей работой похвалиться не могли, зато усердствовали на ниве «борьбы» с зеленым змием, любили поскандалить. Один из них, сынок посла СССР в восточноевропейской стране, в пьяной ссоре и последовавшей за ней драке застрелил милиционера из папиного, видимо, «вальтера», другой — сын крупной шишки из Верховного Совета СССР стал первым и единственным предателем 5-го Управления: выхлопотал себе загранкомандировку и не вернулся из нее. Со всех ответственных как с гуся вода — к этому времени предательство в ПГУ было уже чуть ли не привычным, а уж с нас какой спрос…

Лебедеву предложили — в Инспекторское с небольшим повышением, и он принял предложение, «от которого нельзя было отказаться»…

Он по очереди беседовал перед уходом со всеми, особенно с молодежью, о которой заботился, защищал от несправедливых (а иногда и справедливых) нападок, продвигал, учил тому, что знал сам, а порой и тому, чего не знал.

Мне он сказал: «Ну, Ж-Женя, жизни хорошей тебе тут не видать, конечно, «Черный» всех вас, и тебя в том числе, «обвалял» с головы до ног. Ты можешь продержаться на одном — на конкретных результатах и вербовках, теперь ты все это умеешь. Может, со временем удастся перебраться куда-нибудь подальше от этой команды, не пропусти случая. «Рыхлого» и «Пропойцу» опасайся больше всех, «Черный» рядом с ними — ребенок. Трудись, в случае чего иди к Филиппу. Но только в крайнем случае, когда уж будет совсем невмоготу. Да не давай им возможности шею тебе свернуть на «Доценте». Придумай вместе с Ник. Ником что-нибудь, да побыстрее. Заканчивайте эту разработку, а то как бы она вас не закончила. Думаешь, твоя молчанка в 1968 году забылась? Ты думал, что кроме Рыхлого да тебя никто ничего не заметил? А если «Палкин» сам не обратил внимания, так другие позаботились, обратили… Они ведь живут этим, они и здесь, среди нас, крамолу все выискивают…»

Вот так поговорили на прощанье. «Ободряющий» получился разговор, но полезный, и главное дело, своевременный, потому что Лебедев как в воду смотрел — на меня надвигалась очередная оперативная гроза…

Дороги наши разошлись, и много лет спустя я узнал о смерти Алексея Николаевича после тяжелой болезни. Он был совершенно одинок, и я начал разыскивать могилу — навестить, может, поправить чего… Не осталось никаких концов — так и не нашел.

В том же 1972 году я впервые поехал в Литву. С тех пор в течение 20 лет я бывал там либо в командировках, либо на отдыхе почти каждый год и навсегда полюбил эту крошечную страну и людей, которые там живут.

Слава Л. и я отправились в Литву на отдых с детьми; это была первая длительная автомобильная поездка в новеньких голубых «Жигулях», которые я приобрел незадолго до отпуска. Сыну было десять лет, дочери Славы — Наташе — восемь. Дети тоже запомнили эту поездку на всю жизнь…

Дорога от Москвы до Минска и дальше, через Гродно, по нашим меркам недурна — Минское шоссе широкое, и путешествие не представляет для опытного водителя никаких трудностей. В первые поездки мы обычно ночевали в Минске, давали детям возможность передохнуть, потом привыкли покрывать расстояние до Вильнюса «в один удар» — это около тысячи километров. Но то было уже время других машин и других спутников…

Литва сразу же, на границе с Белоруссией, распахивается перед автомобилистом как заграница: дорога, разметка на ней, знаки и указатели, поведение водителей — все не такое, как в России. Даже тогда, в 1972 году, литовская деревня или хутор были совершенно непохожи на деревню или хутор в России — по крайней мере, на то, что нам, городским жителям, приходилось видеть. Мы часто останавливались в маленьких городках или деревнях — то посмотреть старинный костел (а иногда его развалины), то взглянуть на ассортимент товаров в сельпо и поразиться выбору, невиданному для россиян, то перекусить и познакомиться с необычными литовскими кушаньями.

Литовцы опрятны, в селах и городах порядка и чистоты несравненно больше, чем у нас, в России.

Пологие литовские холмы, долины, напоминающие линии женского тела, плотные, уютные леса сообщают путешественнику чувство глубокого покоя. Глаз отдыхает на зеленых просторах, и вовсе не чувствуется, что Литва такая маленькая страна. Литовцам она кажется достаточно просторной, а любят они ее, как, по-моему, никто другой не любит свою Родину, — может быть, я заблуждаюсь. В этой любви нет истерической суеты южан, она не выставляется напоказ, ею не размахивают у вас перед носом и не требуют ее разделить навсегда и сейчас же.

Эта любовь трогательна тем, что большинство литовцев стремятся ее воплотить в жизнь, а не дребезжать о ней в долгих тостах во время застолий или нудных речах на собраниях. У нас привыкли называть эту любовь «национализмом» и испытывать сильное раздражение оттого, что литовцы любят Литву больше, чем СССР. Ну что ж тут поделаешь — ведь у нас есть пословица, прекрасно отражающая суть вещей: «Насильно мил не будешь», — да вот только не любим мы вспоминать наши мудрые поговорки, когда они обращены против нас…

Две главных беды России — дороги и дураки? Литве в этом смысле повезло. Дороги литовцы умеют беречь — весной и осенью запрещено выезжать на дороги транспорту, вес которого превышает допустимый. Литовцы говорили, что этот запрет не нарушает никто, кара какая-то несусветная.

Повезло Литве и с дураками — и это до сих пор осталось для меня совершенно необъяснимой тайной. То есть, дураки в Литве, как и везде, есть. Ну, может быть, поменьше, чем где-либо, но ведь и страна невелика, а вот в начальники они почему-то не попадают. На протяжении долгих лет я, мои родственники и знакомые дружили и водили знакомство с десятками литовских начальников — партийцев, строителей, художников, архитекторов, работников городского хозяйства — и часто сплетничали о них. Все сходились на том, что да — дураков среди них не наблюдалось. Это не значит, что весь руководящий состав республики был укомплектован агнцами, альтруистами, херувимами, — вовсе нет. Среди них были и жлобы, и карьеристы, и, наверное, мздоимцы, а может, даже и жулики, но дураков не встречалось.