Чтение онлайн

— Угрызения совести? И это вы говорите в свою защиту? Жалкие угрызения совести, которые не остановили вас!

Шеннон вновь опустила голову.

В Драйбурге, на следующий день после приезда Монро, Августус велел шотландским наемникам схватить лорда Джозефа и его сыновей. Наемники отрубили им головы и надежно спрятали тела.

— Весь Лондон какое-то время судачил о необъяснимом исчезновении Монро, но никто так и не узнал правду, — продолжал Августус. — Что касается моей жены Трейси, то вот уже девять лет она сидит взаперти в комнате под крышей моего дворца. Не завидуйте ей. Это закуток без печки. В ее распоряжении есть только чердак и ночная ваза. Она никогда не видит неба, кроме тех дней, когда и устраивают большие приемы. Тогда я приоткрываю разбитое окно, чтобы она, встав на цыпочки, могла полюбоваться миром, который потеряла.

Через три дня после смерти Монро по приказу Августуса шотландские наемники нашли Шеннон в горах. Чтобы наказать Шеннон, Муир заплатил двенадцать тысяч долга, доставшегося ей по наследству, а затем, став ее новым и единственным кредитором, бросил молодую женщину во Флит.

При этом Муир велел, чтобы она никогда, даже после его смерти, не вышла на свободу.

— Вы обе мои пожизненные пленницы, вы — во Флит, Трейси — на чердаке ее бывшего дворца. Самая несчастная из вас двоих вовсе не та, что вы подумали. Трейси проявила благоразумие и не напоминает о себе. Вы же — другое дело.

— Ваша жена защищает себя одну, — вскинула голову Трейси. — Моя судьба мало меня волнует. Я защищаю всех должников Флит. И обвиняю я не вас, а Хаггинсов.

— Вы интриганка. Вы были ею уже в Драйбурге.

— Я не плету интриги. Я открываю всем правду.

— Правду? Неужели? Дура!

Муир позвонил в колокольчик, стоявший на столе. Шеннон увидела, что в зал вошел Джон Хаггинс. Он поклонился Муиру.

Августус сказал:

— Вы обвиняете мсье Хаггинса, присутствующего здесь, в злоупотреблениях и лихоимстве.

— У меня есть доказательства.

— У меня тоже.

Шеннон нахмурила брови. Хаггинс улыбался.

— У меня тоже, — повторил Муир. — И у первою лорда Казначейства. И у канцлера Палаты шахматной доски. Мне нечего больше сказать. Впрочем, никому нечего больше сказать.

Шеннон молчала.

— Что вы думали? Что мсье Хаггинс оставлял все деньги себе? Растратчик, взяточник, нарушающий взятые на себя обязательства, и это на глазах властей? — Муир пожал плечами. — Хаггинс делает лишь то, что мы просим делать всех управляющих долговыми тюрьмами. Справедливость требует взимать с вас деньги, пусть это и противоречит закону. Эти деньги помогают выплачивать жалование надзирателям, ключникам, привратникам, содержать наши суды. Допускаю, что они частично идут и на выплату моего жалования как сюринтенданта тюрем. До Хаггинса ни один управляющий не смог навести такого идеального порядка в счетах!

Управляющий тюрьмы поклонился Муиру, благодаря его за комплимент.

— В нашем королевстве система частных долговых тюрем существует вот уже три столетия. И как вы думаете, почему?

Шеннон пыталась сохранять спокойствие, хотя откровения Муира вызывали у нее отвращение.

— Кредиторы несостоятельных должников были рады узнать, как их грабят, — заявила она.

— Пусть только попробуют заявить протест! — Августус расхохотался. — Результат не заставит себя ждать. Мы уничтожим долговые тюрьмы! В конце концов, не вечно же судебной системе королевства спасать их от неприятностей. Только они и они одни виноваты в том, что легкомысленно дали в долг неизвестно кому. Судебная система проявляет благородство, приходя им на помощь. Не рассчитывайте на кредиторов. Пусть мы несовершенны, но мы приносим им пользу. Не так ли, мсье Хаггинс?

— Истинная правда, монсеньор Муир.

Шеннон до глубины души поразили откровения Муира. Оказывается, Хаггинс обогащался для того, чтобы обогащать своих начальников! От жалкого управляющего Флит до первого лорда Казначейства, а возможно, и до самого короля — все они были повязаны одной веревкой!

— Значит, нет выхода, — прошептала Шеннон.

— Нет. Но надо замять скандал, который вы вызвали, — сказал Августус. — Я разговаривал об этом с магистратами. Либо вы сейчас подписываете заявление чести, признаваясь, что «преувеличили» обвинения, которые могли бы быть выдвинуты против славного управляющего Хаггинса…

Муир показал на документ и чернильный прибор на столе около колокольчика.

— И тогда вы одна понесете справедливое наказание за ложь. Либо вы отказываетесь подписывать, и я отправлю вас в соседний зал суда. Судьи готовы растерзать вас на части. Вас, но только не одну!

Муир сделал знак Хаггинсу, и тот протянул ему документ.

Муир начал читать:

— Вместе с вами понесут наказание капитаны Петерон и Истланд, доктор Ли, сэр Александер, господа Эско, Дурстан, Качлейв, Этеридж, Дойли, Клемур, Релф, Брайлесфорд, Карач, Пуллен, Дженкинс, Дин, Мобрей, Бейкер, Виндхам, Бонд, Пауэр, а также дамы Пауэлл, Шоу и Уоррен. [9] Поверьте мне, если вы принесете их в жертву, ваши друзья пожалеют, что доверились вам.

— В любом случае я погибла, — сказала Шеннон.

— Да, в любом случае. У моего милосердия есть пределы.

Хаггинс был на седьмом небе.

— И каким же, по вашему мнению, должно быть «справедливое» наказание?

— Такое, какое поможет мне навсегда забыть о вас. Мсье Хаггинс, вы должны проследить, чтобы после возвращения во Флит Шеннон Глэсби была помещена в одиночную камеру на срок, который мы назовем… неопределенным.

Суровый вердикт удивил даже Хаггинса. Во Флит заключенные никогда не проводили в подвале больше месяца.

— Я не убиваю вас, Шеннон, я стираю вас с поверхности земли. Я делаю то, что должен был сделать уже давно, если бы не проявил слабость. Вот вы и оказались на равных с презренной Трейси. Она под кровлей, вы под землей…

Шеннон и бровью не повела. Она не опустила глаз.

— Я могу понять, что вы ожесточились против меня, — сказала она. — Но, бросая меня в одиночную камеру, вы наносите удар не только мне, но и моему сыну, который останется без матери.

— К этому ребенку имеете отношение вы одна, — заворчал Муир. — Он хуже, чем узурпатор на этой земле. Он ошибка. Ваша ошибка.

— Он вашсын!

— Не говорите мне об этом мальчишке! — гнул свое Муир. — Он ничего не значит для меня и никогда не будет значить. Это ваш крест. И несите его без меня.

— Тогда вы просто ничтожество…

— Замолчи, дерзкая! — вмешался Хаггинс.

— Возможно, Монро были не так уж и неправы, — оросила Шеннон в лицо Муиру. — У вас нет сердца.

— К сожалению, есть. И оно билось. Однажды.

Шеннон подошла к большому столу и, охваченная яростью, подписала документ, который объявлял ее единственной виновной в составлении петиции, направленной против Хаггинсов.

— Вы напрасно сравнили Филиппа с моим крестом. Крест не удручал Христа. Он его спас, монсеньор. Запомните это.

— Джон Хаггинс?

— К вашим услугам, монсеньор Муир!

— Отведите эту несчастную в зал суда, чтобы она призналась в своих ошибках, а затем сделайте так, чтобы она навсегда исчезла. Я хочу, чтобы все забыли, как она выглядит и как звучит ее голос.

Во Флит Шеннон рассказала о том сокрушительном поражении, которое она потерпела, и о причинах, заставивших ее взять всю ответственность на себя.