Чтение онлайн

ДЖ. Ф. Я тут с восьми тридцати утра, но последние полчаса…

Штат Нью-Йорк. М-м.

ДЖ. Ф. Так или иначе, я очень рад нашей встрече. Вы великолепно выглядите. Выглядите очень… собранной.

Штат Нью-Йорк. Благодарю вас.

ДЖ. Ф. Мы так давно не были с вами наедине, что я даже не знаю, с чего начать.

Штат Нью-Йорк. Мы когда-то были наедине?

ДЖ. Ф. Не помните?

Штат Нью-Йорк. Может быть, помню, может быть, нет. Возможно, вы сумеете мне напомнить. Или не сумеете. Не все мужчины одинаково хорошо запоминаются. Дешевые свиданки я, как правило, забываю. У нас с вами была дешевая свиданка?

ДЖ. Ф. У нас были очень милые свидания.

Штат Нью-Йорк. Ого! «Свидания». Во множественном числе.

ДЖ. Ф. Я, конечно, понимаю, что я не Морт Цукерман, [58] не Майк Блумберг, не Дональд Трамп…

Штат Нью-Йорк. Дональд! Вот кто душка. (Хихикает.) Всем душкам душка!

ДЖ. Ф. О господи.

Штат Нью-Йорк. Ну согласитесь же, согласитесь. Он настоящий душка, неужели вы так не думаете?.. Что? Вы правда так не думаете?

ДЖ. Ф. Простите меня, я… я просто пытаюсь все переварить. Я сразу сегодня понял, что так, как было, у нас с вами никогда уже не будет. Но боже мой… Что, теперь действительно только деньги, деньги и деньги?

Штат Нью-Йорк. Всегда были только деньги. Просто вы по молодости не замечали.

ДЖ. Ф. Так вы помните меня?

Штат Нью-Йорк. Возможно. А может быть, строю догадки — но обоснованные. Романтически настроенные молодые люди никогда не замечают. Моя мать в революционные годы даже английских солдат находила довольно красивыми. А что ей было делать? Допустить, чтобы они все вокруг спалили?

ДЖ. Ф. Так это у вас семейное!

Штат Нью-Йорк. Я вас умоляю. Повзрослейте же наконец. Неужели вы хотите, чтобы мы так провели все наши десять минут?

ДЖ. Ф. Вы знаете, в прошлом месяце я побывал там опять. В местах, где мы с моей невестой поженились, — там на склоне холма стоял дом ее деда и бабушки. Я ехал из Нью-Йорка через округ Ориндж, развернулся и поехал обратно, чтобы отыскать этот склон. Я помнил просторную зеленую лужайку, изгородь из жердей и большое заросшее пастбище, окруженное лесом.

Штат Нью-Йорк. Да, округ Ориндж. Один из прелестных моих уголков. Надеюсь, вы нашли время, чтобы получить удовольствие от многих живописных парковых участков вокруг горы Бэр-Маунтин и оценить то, какой необычайно высокий процент моей общей площади гарантированно будет оставаться в общественном пользовании и в «неизменно диком состоянии». Конечно, немалую часть этих земель я получила в виде подарков от очень богатых мужчин. А вы бы хотели, чтобы я была чиста и непорочна и оставила им все это для застройки?

ДЖ. Ф. Местность так изменилась, что я не мог точно понять, нашел я что искал или нет. Повсюду отвратительная, беспорядочная застройка, транспорт, «Хоум депоу», «Бест бай», «Таргит». [59] Рядом со старой кирпичной городской школой выросло новенькое розовое жилое здание размером с авианосец, знак перед входом гласил: «ПРОСИМ ЕХАТЬ МЕДЛЕННО, МЫ ЛЮБИМ НАШИХ ДЕТЕЙ».

Штат Нью-Йорк. В число дорогих нашему сердцу свобод входит свобода выглядеть пошло и раздражать.

ДЖ. Ф. Самое большее, что я смог, — это сузить выбор до двух склонов. На обоих происходило одно и то же. Землеройные машины величиной с дом снимали грунт подчистую. Меняли сам рельеф: создавали эти приторно-милые маленькие фальшивые ложбинки и складочки для отвратительных жилых строений, которые будут проданы сентиментальным людям, до того обозленным на мир, что считают нужным письменно, на дорожном знаке, извещать его о своей любви к собственным детям. Облака дизельных выхлопов; стволы больших спиленных дубов лежат штабелями, как палочки; птицы носятся вокруг в панике. Все тамошнее серенькое и вялое будущее было передо мной как на ладони. И не город, и не сельская местность. Застойный край, который заполонило паршиво построенное ни то ни се.

Штат Нью-Йорк. И тем не менее, несмотря на все это, я по-прежнему довольно красива. Нет, вы несправедливы. Деньги… что можно купить за деньги? А деревья могут вырасти снова. Вы думаете, в девятнадцатом веке на вашем склоне росли дубы? Во всем округе хорошо если тысяча дубов оставалась. Так что не будем говорить о прошлом.

ДЖ. Ф. Прошлое — это время, когда я любил вас.

Штат Нью-Йорк. Тем более не надо о нем говорить! Знаете что, идите-ка сюда, сядьте рядом со мной. Я вам покажу кое-какие свои фотографии.

Не знаю, помнит ли кто-нибудь из присутствующих прошлогодний футбольный матч между командами Станфордского и Калифорнийского университетов. У Станфорда, напомню, команда куда более слабая с куда более короткой скамейкой запасных, счет побед и поражений, по-моему, 2–7, но в первой половине игры ощущение было такое, что Станфорд может и победить: его защита была до того боевито настроена, что игроки потеряли всякий страх перед травмами. Парни, широко расставив руки, носились на полной скорости и со всей силы бросались на еще более крепких парней, так же быстро несущихся им навстречу. Происходили картинные, ужасные столкновения, — казалось, что у тебя на глазах человек на полном бегу врезается в телефонный столб, и тоска брала от того, скольких станфордских футболистов с серьезными травмами унесли с поля; но оставшиеся продолжали и продолжали кидаться на соперников. Впечатление от их обреченных усилий, от этих многочисленных радостно-саморазрушительных столкновений, на которые шли молодые люди, отчаянно желавшие чего-то, от всего этого хаоса в рамках большой, захватывающей, великолепной по форме игры, чей исход, однако, был, по сути дела, предопределен, — я не могу найти лучшего аналога для своего впечатления от книги «Юстас Чизам и все остальное».

Роман мистера Парди так хорош, что почти всякий другой роман, если его прочесть следом, покажется в сравнении хоть немного да позерским, не совсем честным, отдающим дань самолюбованию. Безусловно, к примеру, «Над пропастью во ржи», который мистер Парди как-то раз назвал «одной из худших книг, что были написаны», как никогда ярко обнаружит свойственную ему сентиментальность и риторическую манипулятивность. Ричард Йейтс, чье неистовство порой приближается к неистовству мистера Парди, будет выглядеть получше, но хотелось бы начисто вымести всю йейтсовскую жалость к себе и заменить ее безрассудной любовью; хотелось бы поставить подавленность Йейтса на дыбы и превратить ее в фатализм до того беспросветный, что он становится экстатическим. Даже Сол Беллоу, чья любовь к языку и миру бывает столь заразительна, начинает, если читать его сразу после «Юстаса Чизама», казаться писателем многословным, академичным, пускающим пыль в глаза.