Чтение онлайн

Каждую свою фразу Берю сопровождает ударом, от чего инженер сворачивается в комок и становится похожим на зеленое яблоко.

— Да говори же ты, ж...! — подает голос мой второй коллега, Пинюш, Спящий красавец, проснувшийся по велению долга.

Вот уж действительно, от трагического до комического всего лишь один шаг!

Консей внимает голосу снова уснувшего Пино и начинает говорить:

— Французам не нужны военные самолеты. Их больше интересуют еда, автомобили и любовь... Наше правительство знает об этом, поэтому и поощряет увлечения своих сограждан...

Вы понимаете, что он не тот человек, которому надо было бы прочесть лекцию о патриотизме.

— Поэтому ты, мой подонок, торгуешь достоянием народа?

— Я немало потрудился над этим изобретением. В определенном смысле, оно принадлежит мне, и я вправе распоряжаться им.

— Но ведь ты продал и то, что принадлежит твоим коллегам... Но хватит дискуссировать! Не в салоне же находимся, ей-Богу! Берю, спроси этого месье, где находится выкраденная им из сейфа документация?

Я усаживаюсь в кресло: немного устали ноги.

Толстяк, кажется, только и ждал моего приказа о переходе к более активным действиям.

— Игра по крупному? — уточняет он.

— Если необходимо, то да! Я не вижу никакого смысла сентиментальничать с глубоко деградированной личностью.

Берю доволен. Не подумайте только, что он садист, что он находит удовлетворение в чужом страдании. Нет, его надо понять! Тридцать лет рогоносец, тридцать лет на службе в полиции, тридцать лет насмешек, и в течение этих тридцати лет: обложенный со всех сторон налогами, стреляный, презираемый, постоянно под хмельком, жиреющий на глазах, обрабатываемый газето-киноидеологией, госпитализированный и реанимированный после аварий, оболваненный; — это ведь чего-то стоит! Все это накапливается, распирает, бродит, кипит, питает эмоции и требует выхода и, наконец, вырывается наружу! И поверьте, всем подобным ему, наилучшая разрядка в созерцании страдания других! Потому что если те, другие, тоже сделаны из той самой плоти, то не для того лишь, чтобы однажды лечь в землю, как все мы! Если они чувствительны к боли, если они способны страдать, плакать и звать своих матерей, надо чтобы эти способности послужили им, а не оставались невостребованными в течение всей жизни, правда ведь? В этом кроется гармония нашего бытия! Мы обязаны платить за все плохое, что мы творим по отношению к другим! Это самый справедливый закон жизни!

Пока я философствую[22], Берю готовит свой коронный номер, достойный программы любого мюзик-холла. Если позволить ему, то он, увлекающаяся натура, обнажит своего клиента до самого скелета. А это ведь уже не похоже на мюзикхолловский стриптиз, не так ли?

Он начинает с того, что снимает с инженера пижамную куртку, рубашку... Затем вынимает из кармана складной нож с рукояткой из рога яка. В ноже всего два элемента: тонкое как скальпель лезвие и штопор (вы разбираетесь хорошо, что к чему).

Обычно Берю пользуется своим ножом, чтобы порезать хлеб на мелкие кубики, как это делается при дворе английской королевы.

— Я думаю, что он развяжет твой язык! — произносит Берю.

— Это самосуд хулиганья! — с презрением в голосе выкрикивает Консей.

Толстяк хохочет так искренне, что даже живот, отягощенный божеле[23] начинает лихо трястись.

— Ты прав, я самый отъявленный хулиган!

Он проводит лезвием ножа сверху вниз по безволосой груди главного инженера. Появляется узкая кровавая линия.

Я отвожу глаза в сторону. Постарайтесь меня понять. За всю свою карьеру я разговорил приличное количество своих современников и сломал намного больше челюстей, чем маркиза Тремюий сносила пар обуви. Но все это было продиктовано крайней необходимостью в интересах следствия.

Я просто иначе и не мог действовать.

Толстяк знает, что многие выдерживают самые ужасные боли, но расклеиваются при виде собственной крови. Он колдует над Консеем, словно профессор в анатомической перед студентами.

— Видишь, товарищ, этот разрез делают сверху вниз...

Наконец, наступает мой черед играть роль великодушного человека. Это правило игры при обработке преступника, когда один из полицейских выступает в роли палача, а другой в это время произносит мудрые слова. На это клюют даже самые отъявленные преступники. Когда тип полностью подавлен, ему так необходимо слово сочувствия, рука поддержки, даже если она бряцает парой наручников.

— Консей,— говорю я ему,— перестаньте упрямиться! К чему все это? Вы в наших руках, и у нас есть все средства, чтобы заставить вас говорить...

Он смотрит на меня сквозь пелену слез.

— Вы слышите меня?

Бурже начинает рыдать, словно малыш... Для меня это ой-йой-йой! Конечно же, рыдающий мужчина — зрелище почти патетическое! Но совершенно нет времени ждать, когда он выплачется.

— Итак, мы слушаем вас!

— Документы находятся у Болемье, моего заместителя, инженера Болемье.

— Я сомневаюсь в показаниях такого типа. Вы коллеги по работе... Или вы коллеги по шпионажу?

Он опускает голову.

— Где можно найти Болемье?

— Он сегодня уехал в Гавр... Я недавно проводил его на вокзал...

— В Гавр?

— Да... Он должен передать эти документы и макет иностранному агенту, который завтра утром отплывает из Гавра на теплоходе «Либерте'».

— Где они должны встретиться?

— В морском порту...

— Как зовут агента?

— Не знаю, я не знаю его... я незнаком с ним...

— А ваш подонок-коллега знает?

— Тоже нет... По моим данным, агент должен сам опознать Болемье... Я предполагаю, что у него есть фотография инженера.

Я выхожу из себя.

— Идиот! Наивный простофиля! Это надо же было зайти так далеко, чтобы у них была его фотография! Эти господа-шпионы работают без проколов...

Усталый, обреченный, Консей только кивает головой, соглашаясь со мной.

— А почему это, агент решает плыть на пароме? — интересуюсь я.— Это же не современный вид транспорта. Слишком медленно!

— Морская таможня менее строгая и придирчивая, чем любая другая.

— Макет большой?

— Двадцать пять сантиметров длинной и пятнадцать высотой.

— О'кэй... Нам очень нужна фотография Болемье... У вас, случайно, нет?

— Кажется, есть... Подождите!

Он вытаскивает из комода ящик. Вынимает оттуда большой рыжий толстый конверт и высыпает его содержимое на покрывало.

Консей протягивает мне фотографию, на которой он сфотографирован рядом с молодым человеком, бородатым в стиле «макарони по-флорентийски».

— Это Болемье,— сообщает он мне очевидную вещь.

— Очень приятно.

Я прячу фотографию в карман. Набираю номер телефона Старика и посвящаю его в ход следствия.