Чтение онлайн

Не замечая ни окаменевшего лица гостьи, ни ее задро­жавшей руки, хозяева стали вовсю нахваливать достоин­ства невесты. Ах, какая это прелесть, Ирина Нарышкина! Государь и государыня в ней души не чают, а особенно вдовствующая императрица Мария Федоровна. Без Ири­ны в Зимнем не обходится ни один, с самым узким кругом приглашенных, семейный праздник. Что ни говори, в этой жизни такие нюансы имеют большое значение.

Графиня едва понимала, о чем идет речь. Более уни­зительного положения нельзя было придумать! В голове стучало одно: «Женится! Женится, не спросив родителей… Даже не поставив нас в известность».

Дождавшись возможности уехать, убитая этим извес­тием мать вернулась в свой особняк на Английской набе­режной и, не скинув вечернего наряда, принялась писать мужу, в то время находившемуся при кавказских войсках. Ему, только ему, неизменному и незаменимому другу ее сердца, графиня могла рассказать о случившемся и просить совета, как быть дальше. Она боялась взять на себя объяс­нение с сыном, думая, что не сдержится, наговорит лишнего. Пусть уж лучше муж…

Граф-отец написал сыну письмо, которое стоит воспро­извести почти полностью как образец редкого родитель­ского самообладания и умения в самых острых ситуациях не нанести непоправимого урона отношениям с тем, кто, безусловно, виноват.

«Любезный друг Ларька! Сегодня я получил письмо от мамы, в котором меня она извещает о том, что ты просил руки Ирины Нарышкиной. Не могу от тебя скрыть, что твой поступок меня крайне огорчил. Кажется, ни я, ни твоя мать не заслужили такого бесцеремонного и бессердечного с твоей стороны обращения. Ты бы мог предупредить нас о твоем намерении, посоветоваться с нами, наконец, испросить нашего благословения на такой важный шаг. Но ты счел более упрощенно этого не делать, тебе было так удобнее, а будет ли это нам приятно или прискорбно, об этом ты не подумал. Кроме счастия, мой милый Ларька, ни мама, ни я тебе ничего не желаем, даже если с выбором твоим не вполне согласны, верь же нам немного, верь нашей любви к тебе и верь нашему житейскому опыту, всецело для вас, детей, приобретенному».

Самая жестокая отповедь не произвела бы большего действия на Иллариона, чем та родительская грусть, которая чувствуется в каждой строчке. Сын немедленно ответил, выражая всю меру раскаяния.

В этом письме настораживает то, что Илларион признает свой поступок скоропалительным. Он объясняет сватовство к Нарышкиной неким внезапным наплывом чувств. По его словам, все произошло «невзначай для самого себя».

Если между молодыми людьми сложились серьезные чувства, то бишь был роман, то почему же — «невзначай»? Да и могла ли Елизавета Андреевна, статс-дама, персона влиятельная и заметная в свете, не знать, за кем ухаживает сын? А по переписке чувствуется, что имя Ирины Нарыш­киной было для родителей новостью неожиданной.

Но что удивляет всего больше, так это откровенное неодобрение выбора сына. Совершенно ясно, что он для ро­дителей Иллариона более «прискорбен», чем «приятен». Об этом отец, собственно, высказывается весьма откровенно: «С выбором твоим не вполне согласны».

Странно! Казалось бы, чем не пара Иллариону знатная, красивая, весьма подходящая ему и по возрасту фрейлина Нарышкина? Может быть, за ней числились какие-то ком­прометирующие поступки? Однако невозможно предпола­гать, что, постоянно находясь под придирчивым взглядом многих глаз, девушка оказалась замешанной в чем-либо предосудительном. Сведения или намеки на то обязательно всплыли бы в переписке и дневниках. Но ничего подобного не было.

Можно высказать лишь одну версию, объясняющую нежелание графской четы видеть красавицу Ирину своей невесткой. Они знали, что Ирина Нарышкина с юности была влюблена в Сергея — сына их соседки по крымскому имению Ольги Петровны Долгоруковой.

Крымские имения Воронцовых-Дашковых и Долго­руковых, Алупка и Мисхор, находились рядом. В обоих семействах было много молодежи. Все — особенно в летние месяцы — тесно общались и приятельствовали между со­бой. И в Алупку, и в Мисхор наезжали из столиц друзья, родственники, которые подолгу здесь жили. Все юношеские увлечения происходили на глазах у взрослых и становились предметом их обсуждения. Нежные чувства еще совсем юной Ирины к ее троюродному брату Сержу, который на семь лет был старше ее, ни для кого не составляли секрета. Обычно детские романы проходят быстро, это что-то вроде игры во взрослую жизнь, однако у Ирины все было всерьез. На нее привыкли смотреть как на будущую невесту Сергея Долгорукова.

Поэтому можно понять недоуменное чувство Воронцо­вых-Дашковых, когда Ирина сказала «да» их сыну. Люди умные и многоопытные, наверное, они имели основание усомниться в надежности чувств и своего сына, и Нарыш­киной, а стало быть, и в прочности их брака.

А что же Ирина, первая любовь которой расцветала и взрослела вместе с ней и не собиралась уходить в про­шлое?

Ах, если бы сохранилось хоть что-то, проливающее свет на ее отношения с человеком, которому суждено было стать главным мужчиной ее жизни!

Едва ли Долгоруков вполне был свободен от чар прелест­ной девушки. Но мысли о женитьбе, о семье казались ему преждевременными. И Сергей по-своему честно поступил с влюбленной в него молоденькой Нарышкиной: он еще не находил в себе силы расстаться с «золотым времечком», когда ничто не мешает, покончив с одной привязанностью, обзавестись другой, а потом заменить их на третью, и так без конца. Такой видный в своем офицерском мундире, такой обаятельный, галантный, умеющий ценить прелести жизни, он страшился потерять свободу чувств и действий даже в угоду Ирининым самым прекрасным глазам на свете.

Она приходила в ужас от мысли, что ее любовь, извест­ная Сергею, хоть в какой-то степени накладывает на него обязательства.

Самое верное средство дать ему понять, что он свободен, свободен и еще раз свободен, — это стать несвободной самой. И когда граф Ларри предложил ей руку и сердце, она согласилась.

Как бы то ни было, в сентябре 1900 года в Санкт-Пе­тербурге была отпразднована свадьба офицера лейб-гвардии гусарского полка графа Воронцова-Дашкова и фрейлины Нарышкиной.

Родители Иллариона не только смирились с выбором сына, но и сделали все, чтобы этот союз оказался прочным. Не желая никоим образом влиять на только что начавшуюся супружескую жизнь, Воронцовы-Дашковы купили молодо­женам дом на Моховой, 10. В подмосковном же графском имении Ново-Томникове для них «было пристроено особое крыло к уже существовавшему господскому зданию».

Первенец Иллариона и Ирины, Роман, появился на свет осенью 1901 года в Царском Селе, где квартировал гусарский полк. Еще через полтора года Ирина родила дочь Марию. Следом двух сыновей-погодков — Михаила и Александра. На одиннадцатом году супружества появился ее последний сын Илларион.

…Невестку Воронцовых-Дашковых упрекали зато, что она сделалась совсем равнодушной к свету и развлечениям. На это Ирина отвечала, что удивилась бы, если б что-то вызвало в ней тот интерес и ту радость, которые она познала, став матерью. Ее лишь иногда видели на светских увеселени­ях, и вдовствующая императрица Мария Федоровна нередко ставила материнское рвение Ирины в пример дамам, не в меру часто покидавшим свой дом.

Вопреки всем прогнозам старики Воронцовы-Дашковы всей душой привязались к невестке. Для графини, крепко дер­жавшей в руках все семейство, жена Иллариона стала пятой дочерью, с которой она была и нежна, и снисходительна.