Чтение онлайн

Вопросительно при этом посматривала на Анастасию, надеясь обрести союзницу в её лице. Но той было самой до себя. Кашель её усиливался с каждым днем, и теперь уже стена возле её места на нарах была облеплена сгустками крови, но больная продолжала ходить на работу.

Все знали: чтобы не попасть в крематорий.

Со взрослыми обителями второй половины барака соседи-поляки общались неохотно, а вот с живым и непосредственным Ильюшкой Маришю говорила подолгу. Илья быстро выучил немецкий, а вскоре стал понимать и по-польски.

Янок же ещё долго смотрел настороженно на слишком шустрого, смышленого парнишку, у которого как будто на лбу было написано, что он большой мастак похулиганить.

И на это были основания.

В конце августа в первый раз, с тех пор, как в бараке поселились девять узников, дверь с их стороны осталась на ночь открытой…

— Забыл, что ли? — недоверчиво выглядывал на улицу сквозь толстую решетку дядя Федор.

— Да нет, — отверг предположение его вечный аппонент Иван. — Они, немцы, народ дотошный, никогда ничего не забывают. Не закрыл, значит, будет теперь открытой, как у поляков. Да и что ее закрывать? Куда тут убежишь?

Дядя Федор вздохнул.

— Хоть будет воздух теперь у нас свежий! — Володя тот час же задвинул в угол парашу ногой. — А то дышать невозможно.

Никто не стал спорить, что туалет за дверью лучше, чем параша у двери. Илюшка тут же решил воспользоваться этим новым преимуществом — вышел на улицу по малой нужде и вскоре вернулся, юркнул на нары.

Через пару минут на русскую половину с улицы грозно вошёл Янок.

Поляк окинул русского мальчика презрительным негодующим взглядом.

– 'Smierdzi! — показал он на дверь.

Ильюшка только хлопал светлыми ресницами.

— Что он говорит? — не понял Иван, беспокойно переводя взгляд с грозного гостя на сына.

Нине послышалось «смерзнет».

— Да нет никакого мороза, — удивилась она, чем еще больше разозлила поляка.

— Смерзит! — повторил Янок с той же интонацией, приглашая надменным движением головы взглянуть на то, что вызвало его недовольство.

Нары мигом опустели. Только Катерина с Ильюшкой не тронулись с места.

Остальные сгрудились возле двери.

Янок грозно показал на мокрый след на стене барака и лужу у ее основания.

— «Смерзит» по ихнему «воняет», — догадался Володя.

Поляк убедился, что его, наконец, поняли и гордо, воинственно удалился на свою половину барака.

С тех пор он смотрел на Илью с подозрением. Мальчик отвечал ему тем же. Впрочем, встречались они не часто. По вечерам будней поляки обычно приходили раньше и первыми ставили картошку на плиту. Зато в выходной тётя Маруся брала реванш. Попасть на кухню, пока панна нежится на нарах, для неё (она и сама не могла объяснить, почему) стало делом чести.

Стук кухонной двери служил сигналом для других обитателей половины барака.

По воскресеньям на плите дымились дранцы.

Дядя Федор где-то нашел жестянку — крышку от какой-то консервной банки и проковырял в ней гвоздем дырочки. Получилась настоящая тёрка.

Все по очереди тёрли на ней картошку, обдирая пальцы, если клубни были слишком мелкими.

Тётя Маруся выливала картофельную жижу прямо на плиту, сетуя каждый раз, что в дранцах не хватает яичек, а хорошо бы ещё и сметанки.

Янок вырастал в дверях, хмурился, морщил нос, но ничего не говорил.

— И что они так нос перед нами задирают? — кипятился дядя Федор. — Такие же узники как и мы.

Ели дранцы прямо с пылу, с жару, обжигая пальцы и губы.

Иногда на запах дыма выходила и Маришю, посматривала на плиту, где бралось горелой коркой что-то вкусное, но ни о чем не спрашивала.

И всё-таки однажды любопытство оказалось сильнее.

— O ile dymu! — проскользнула Маришю на кухню, где аппетитно уплетали что-то похожее на подошвы башмаков.

Полячка наклонилась над плитой, где подходил очередной дранец. Этот был для Нины. Втягивая ароматный дым, девочка стояла над ним, как будто хотела заставить его быстрее поджариться.

Наконец тётя Маруся произнесла долгожданное «Готов!» и, ловко поддев картофельный блин небольшой деревянной лопаткой, тоже сделанной дядей Федором, передала дранец Нине.

Девочка оторвала глаза на плиты. Вопросительно, чуть наклонив голову на бок, на неё смотрела полячка.

— Это дранцы, — ответила Нина на взгляд женщины и показала рукой на самодельную терку.

— Дранцы? — медленно переспросила Маришю.

Нина оторвала Маришю кусочек подгорелого картофельного блина.

Полячка осторожно протянула руку с длинными изящными пальцами к угощению, так же аккуратно отправила его в рот.

— Smaczne, — снисходительно улыбнулась женщина одними губами. В глазах красавицы по-прежнему стыла усталость.

Вечера становились все темнее и прохладнее. В терпком осеннем воздухе разливался сладкий и резковатый запах, как аромат дешевых духов. У дверей соседнего барака поляки варили на зиму патоку.

На улице стало неуютно, и воскресные вечера узники коротали на кухне. Теперь и Маришю с Яноком выходили на общую территорию не только для того, чтобы приготовить еду.

Янок по-прежнему был неразговорчив, хотя и перебрасывался иногда парой слов с Иваном и его старшим сыном. Маришю же оказалась словоохотливой, но с Марией, которая была ей ближе всех по возрасту, держалась насторожено, но все так же была не прочь поболтать с Ильюшкой, подолгу теперь разговаривала и с Ниной.

— Маришю, а у тебя муж есть? — спросила как-то Нина.

Красавица нахмурилась и надолго замолчала.

— Нет. Но до войны у меня был богатый жених, — не спеша, с едва заметной ироничной улыбкой начала Маришю свой рассказ.

Брат и сестра жили в большом старинном замке.

Все девушки вокруг заглядывались на Янока, а к самой Маришю незадолго до войны посватался богатый князь.

В ту беззаботную пору она носила восхитительные платья до пола с глубоким декольте, подчеркивающим ее полную грудь. Невеста была уже не юна, но мужчины по-прежнему восхищались ее красотой, не слишком при этом рассчитывая на взаимность. Величавая неприступность, сквозившая в каждом жесте Маришю, усиливалась её осознанием собственной привлекательности, а ещё больше уверенности прибавляло унаследованное родителей богатство.