Чтение онлайн

Ранним летом 1992 года я прошел Епархиальный совет, а хиротония во диакона у меня состоялась лишь 4 октября того года. За это время было много переживаний, и всегда я чувствовал заботливое участие отца Феодора. Оно проявлялось во внимании, с каким он отнесся к моему естественному волнению ставленника перед рукоположением. Во время проскомидии и литургии он находил возможность прокомментировать важность тех или иных богослужебных особенностей, задать вопросы мне по Церковному уставу, дабы укрепить мои знания. Примером для меня было и его отношение к службе. Часто в свободный от своего богослужения день батюшка приходил на клирос и читал канон на утрене. Особенно он любил читать в великопостные дни.

…Отпуск в июле мы с матушкой и нашим первенцем, новорожденным Мишей, тем летом, как и всегда, провели в глухой деревне в ивановской глубинке, куда даже телеграмма шла несколько дней, но об этой особенности мы не знали. Каково же было мое удивление, когда мне принесли телеграмму с вызовом в Москву для принятия священного сана с опозданием на два дня! Поехал в районный центр звонить отцу Феодору. Что делать? «Ну что теперь говорить, – ответил он мне, – отдыхай дальше. Приедешь из отпуска – там видно будет». Потом на Смоленскую икону Божией Матери Святейший Патриарх служил в Новодевичьем монастыре. Меня снова вызывали телеграммой, но получил я ее вечером того дня, когда должна была совершиться хиротония. Я опять отцу Феодору звоню с фермы: «Да, это, конечно, не здорово. Но ничего, не смущайся».

Уже в сентябре снова была запланирована моя хиротония. В день возвращения Его Святейшества из Чехословакии в Москву, 7 сентября, мы с отцом Феодором поехали в храм Адриана и Наталии, где должно было быть представление Святейшему и на другой день рукоположение во диакона. Для отца Феодора это был очень дорогой и близкий храм, в нем почетным настоятелем был его отец – митрофорный протоиерей Владимир Соколов. Туда поехала моя матушка Елена с младенчиком на руках, и он поехал, чтобы просто сопереживать и помолиться за меня. Но не смог приехать Его Святейшество.

Так в волнении и ожидании прошли август, сентябрь, начался октябрь. И только 4 октября, на отдание праздника Воздвижения Животворящего Креста Господня, на освящение престола в Новоспасском монастыре состоялась моя диаконская хиротония. Как же радовался отец Феодор появлению своего диакона в храме. На первых службах любое мое движение мне казалось неловким; многих нюансов я не знал, и присутствие отца Феодора в эти дни было для меня очень и очень значимым.

Я все время чувствовал его плечо, его дыхание, его заботу, и это придавало мне уверенности, которой так не хватало. А 13 марта 1993 года в нашем храме во время освящения придела преподобного Сергия Радонежского Святейший Патриарх рукоположил меня в иереи. Отец Феодор попросил, чтобы я не проходил практику в Елоховском соборе, а сразу был оставлен в Тушине, и на следующий день я уже служил литургию в своем родном и любимом храме.

И снова, как в период моего диаконства, отец Феодор был рядом. В храме вместе со мной было уже три священника, казалось, можно было бы настоятелю и отдохнуть, но батюшка приходил на мои службы, стоял в алтаре и все мне подсказывал. Он очень деликатно делал замечания на мои ошибки. Порой после службы он тихонечко перечислит огрехи так, что суть их запомнится навсегда, а чувства неловкости или обиды даже не появится. Сразу суть ошибки выявлялась, и в памяти навсегда закреплялось чинопоследование службы, правильный возглас и т. д. В такие минуты он вел себя не как настоятель с начинающим священником, а как с ровней. Мало этого, он сам иногда просил совета: «Как ты думаешь?.. Как ты считаешь?..» Было даже такое: батюшка просил меня делать ему замечания, если я вдруг замечу какую-либо его ошибку. Несколько раз я дерзнул обратить его внимание на определенные неточности, и как же он искренне благодарил меня за это! Вообще на приходе между священнослужителями были самые теплые и братские отношения, невзирая на то, что мы все такие разные. Он воспитывал нас доверием, потерять которое было самым страшным.

У него никогда не было никакого превозношения ни в алтаре, ни в храме, ни в обиходе. Мне доводилось несколько раз слышать от него в разговорах с прихожанами, что он «в храме не главный, а главный в храме – Господь».

Надо сказать, отец Феодор имел яркий дар сближаться с людьми, пробуждая в них все самое лучшее. Как отрадно было видеть, что от исповеди к исповеди, которые батюшка проводил, не считаясь со временем, порой до полуночи, просветлялись лица прихожан. Он был прост в общении и доступен. Со стороны он мог показаться очень строгим, но строг и необыкновенно требователен он был прежде всего к себе, а милостив и любвеобилен – к другим. Тем, кто знал его ближе, было известно, что на самом деле это не строгость, а огромная любовь. Такая милость изливалась на всех, с кем сводила его судьба!

Я по всем жизненно важным вопросам обращался к отцу Феодору как к духовнику. Волей-неволей это со временем выстраивает иерархию в человеческих отношениях: с одной стороны, воспитывает в духе уважения, почтительного отношения к учителю, а с другой – закрепляет дистанцию. Отец Феодор во всех смыслах был моим наставником и учителем, что проявлялось в моем воспитании как священника и как христианина вообще. Но между нами никакой дистанции не было. Правда, я всегда обращался к нему на «вы», хотя он всегда говорил мне «ты», и это понятно. Он не за панибратство нарушал дистанцию, это были более высокие дружеские отношения.

Огромным потрясением для меня было то, что отец Феодор примерно через полгода стал иногда исповедоваться у меня. Для меня было высочайшим моментом ответственности и доверия, когда он мне открыл свою душу. И могу сказать, не нарушая тайны исповеди, что перед крестом и Евангелием батюшка открылся человеком еще большей глубины и чистоты, чем в повседневном общении. То, что он доверял свою душу молодому священнику, с величайшей серьезностью, с глубочайшим доверием относясь к благодати священства, к опыту жизненному, меня поразило и сделало нас духовно близкими людьми. Эта близость проявлялась порой в совпадениях оценок, мыслей и даже в проповедях.

Бывало, я спрашивал у него: «Какие мысли прозвучали в вашей проповеди на поздней литургии?» Он отвечал, и мы с удивлением оба отмечали, что я на ранней, а он на поздней литургии говорили почти одно и то же. И это не потому, что у нас были какие-то общие источники для подготовки, оба мы часто говорили проповеди экспромтом. Батюшка нашел этому такое объяснение: «Как же может быть иначе? – говорил он. – Ведь мы у одного престола служим!»

…Умения жертвовать своим покоем, уютом семейным, умения преодолевать усталость после службы ради ближнего, чтобы отправиться в больницу, на кладбище или домой к больному человеку, – вот чего ожидает Господь от священнослужителя. Сполна обладал этим качеством отец Феодор. Конечно, он был воспитан в семье священника и воспринял это в преемственности, но при этом сам батюшка часто вспоминал уроки и отца Валентина Радугина, у которого начинал служение в священном сане. «На требу, – говорил он, – нужно реагировать мгновенно, помня, что это призыв Самого Бога».

Требы для батюшки тоже были собиранием прихода: дома с батюшкой можно и просто поговорить, и пошутить, и посидеть за гостеприимным столом. Благодаря этому для прихожан естественная дистанция, возникавшая при общении со священником в храме, сокращалась и заполнялась теплом души отца Феодора. Как воин по тревоге, откликался батюшка на просьбы людские. И никогда не ждал за это благодарности. Кстати, «благодарность» за требы для меня долго была определенным смущением, пока отец Феодор не помог мне это чувство преодолеть. Будучи алтарником, потом диаконом какое-то время, я оставался помощником батюшки – был его водителем. Часто бывая с ним на требах, я учился не только их совершению, но и умению отца Феодора выходить из неудобного положения, связанного с деньгами. У батюшки никогда не было определенной платы за требы. Благодарность людей воспринималась как их добровольная жертва. Часто бывало и так, что мы уходили с ним вовсе без денег и даже радовались этому, особенно если приглашали в дом бедные люди. Некоторые деликатно спрашивали: «А сколько мы вам должны?» – и батюшка мог ответить, что благодать бесценна, или отшучивался как-то. Для него деньги всегда были моментом второстепенным. Помню, он как-то привел мне слова одного старца: «Деньги – это мера нелюбви друг к другу». Конечно, разные бывали дома, но чаще всего такие, из которых не хотелось уходить, «запечатав» деньгами человеческие отношения. Да и как, в самом деле, можно было оценить часть души, оставленной в этом доме в таинстве Соборования, Причастия или даже освящения квартиры?

Любимым местом служения отца Феодора кроме храма было освященное им же отделение реанимации грудных младенцев в детской городской больнице № 7. Сами врачи, видя благодатную помощь в критических ситуациях свыше, приглашали нас туда окрестить тяжко болящих младенцев, часто «страха смертного ради». Крещеные чистые души порой после таинства отходили ко Господу. Естественно, денег такие требы не приносили, но собирали «богатство нетленное». Батюшка говорил, что младенчики становились за нас ходатаями, молитвенниками, и считал за честь крестить в реанимации.