Чтение онлайн

— Это ваше личное дело, Вячеслав, — здесь никто не ограничивает вашей свободы, — холодно заметила немка. — Однако постарайтесь все же не загуливаться допоздна, а то еще перебудите весь дом.

Теперь можно было идти в библиотеку совершенно спокойно, но Звонцов, разумеется, спешил, по-своему моля Николу, чтобы его опасения не оправдались. Городская публичная библиотека была основана еще местными герцогами и наверняка при активном участии самого великого Иоганна Вольфганга, как почти все в Веймаре, имеющее отношение к делу народного просвещения. Скульптор знал, что и нынешняя здешняя знаменитость, могущественная фрау-меценатка делала большие пожертвования на пополнение библиотечных фондов и ремонт старинного здания, благо оно находилось на одной улице с ее доходным домом, на противоположной стороне, совсем рядом, так что йенский стипендиат когда-то наблюдал со своего последнего этажа за симпатичными немецкими барышнями, проглатывавшими французские романы, а чаще просматривавшими модные журналы в читальном зале. Он и сам частенько заглядывал сюда перед занятиями, когда не с руки было ехать в далекий университет. Подобное соседство, конечно, оказалось настоящим подарком для Звонцова, частенько просыпавшего занятия, и сейчас, заходя в библиотечный подъезд, он в который раз с удовольствием подумал, как здесь все близко и как это удобно. Доступ в «Храм печатного слова» был по-прежнему открыт для всех. Пожилой служитель только осведомился у господина с иностранным акцентом, какая именно литература того интересует. Вячеслав Меркурьевич сказал, что ему нужно в отдел газетной периодики. Служитель понимающе кивнул головой, указал на второй этаж и проводил таким взглядом, будто вспомнил бывшего читателя-студента. Звонцова это не удивило — в маленьком Веймаре за несколько дней он уже не раз ловил на себе подобные взгляды: немцы народ наблюдательный, а особенно в провинции у людей прекрасная память на лица, да и не так уж давно молодой скульптор каждый день ходил по этим улочкам. Теперь его всецело занимало другое. В читальном зале он попросил у библиотекаря годовые комплекты «Berliner Zeitung» и местных газет за последние пять лет. а когда ему принесли целую стопку подшивок, ушел с головой в их изучение. Первым делом Звонцов взял том за 1913 год и сразу же обнаружил в художественном разделе статью, попавшуюся ему на столе в тайном кабинете. «Значит, это мне не приснилось! Нужно посмотреть, нет ли здесь еще каких-нибудь публикаций об этом аукционе…». В одном из декабрьских номеров нашлось нечто весьма любопытное, причем не в художественной хронике, а в разделе «Скандалы недели». Набранный крупным шрифтом заголовок гласил: «Немецкая порядочность поставлена под сомнение».

«В американской прессе, — писал репортер, — появилось заявление миссис Зюскинд, владелицы известной ювелирной фирмы, заслужившей мировое признание еще будучи собственностью одного старого французского рода до ее продажи вышеупомянутой гражданке Соединенных Штатов. Американская миллионерша, представляющая также крупнейший художественный аукцион „Баттерфилд“ [242] , ставит под сомнение происхождение картин, проданных недавно на аукционе „Дрюо“ в Париже под псевдонимом „КД“ (об этом крупнейшем художественном приобретении уже сообщалось в нашей газете). Миссис Зюскинд требовала снятия данных картин с торгов, но, как теперь она утверждает, этому помешала госпожа Флейшхауэр, устроившая рекламную кампанию никому не известного художника „КД“. По утверждению американки Зюскинд, под этой монограммой скрывается целый живописный цех художников из разных стран, вошедших в сговор с фрау Флейшхауэр, а также с некоторыми теневыми дельцами из Европы и России. Миссис Зюскинд якобы обладает фактами, разоблачающими эту, по ее словам, „бесстыдную авантюру, имеющую целью пустить в оборот грязные деньги и к тому нее представляющую собой вульгарное шарлатанство. Она намерена инициировать скандальный судебный процесс международного масштаба“. Заботясь о чести германской нации, корреспондент „Berliner Zeitung“ провел собственное расследование по материалам мировой прессы последних лет, уделяя особое внимание публикациям, связанным с личностью госпожи Зюскинд, и обнаружил следующие интригующие факты. Оказывается, горящая ныне страстью к разоблачению „аферы“ дама несколько лет назад сама намеревалась приобрести натюрморты „КД“, но более расторопный и состоятельный клиент опередил ее. Тогда миссис Зюскинд призвала к бдительности американскую общественность, утверждая в прессе, что творчество художника „КД“ представляет собой опасность для моральных устоев Соединенных Штатов, несет в себе заряд агрессивного оккультизма и откровенно попирает идеалы христианской нравственности. Сочувствующие ей сенаторы даже спровоцировали скандал в Конгрессе, закончившийся публичным заявлением „пламенной патриотки“, что „постыдные“ картины никогда не будут выставлены на аукционе „Баттерфилд“, „ибо американское искусство и бизнес должны и впредь оставаться чисты и показывать в этом пример всему остальному миру, сошедшему с ума и переставшему отличать «ржавое железо» от подлинных драгоценностей, имевших цену во все века истории человечества“».

Далее автор статьи высказывал предположение, что творчество молодого европейского художника может составить серьезную конкуренцию ювелирному бизнесу американской миллионерши, вызвать падение биржевого курса принадлежащих ей акций, отсюда «истерические нападки на известную своими бескорыстными деяниями на культурном поприще уважаемую фрау Флейшхауэр и ее талантливого протеже». Заканчивалась статья патетической фразой: «Германскому престижу в области прогресса цивилизации не могут повредить провокации подобных персон из заокеанских околохудожественных кругов». Вячеслав Меркурьевич до сих пор только предполагал подобный «отклик» на осенние торги, а теперь печать предоставила ему красноречивое свидетельство: «Вот и они наследили! Похоже, эта американка не намерена отказываться от своих разоблачений, и если у нее есть какие-то факты, тогда не завидую я „уважаемой фрау“. Только бы мне не повредили все эти интриги — из аферы нужно совсем выходить! Спокойно, спокойно, а в чем я, собственно, участвовал? Меня их торговые операции, можно сказать, не касаются, и бояться нечего. Смолокурову я давно ничего не должен, а с фрау и так держу ухо востро… Но как же теперь быть с Сениным пейзажем? И еще эта статуя проклятая — домой без нее возвращаться бессмысленно… Значит, на последнем аукционе ее не было — уже хорошо, есть шанс найти!»

Он принялся выискивать в старых подшивках все, что касалось торговли предметами искусства, — не встретится ли где упоминание о «КД», а главное — не дай Бог! — о какой-нибудь сделке со скульптурой. Оказалось, что уже в конце 1909 года репортер «Berliner Zeitung» сообщал о выставке нескольких полотен «КД» в Мюнхене, где было тоже что-то приобретено. Попалось просто несколько искусствоведческих заметок о новом имени, о художнике, подающем большие надежды, и анонсы еще двух вернисажей «КД», организованных трудами прогрессистки Флейшхауэр на сей раз в Вене и Базеле. Это тоже были живописные показы, что радовало Вячеслава Меркурьевича, — значит, скульптура тогда еще гордо красовалась в столовой веймарского дома. Начиная с 1910 года с перерывами в несколько месяцев то и дело стали встречаться анонсы и отчеты с европейских художественных аукционов, с «Дрюо», где живопись «КД» произвела фурор и распродавалась с завидным успехом, причем полотна то и дело переходили от одного коллекционера или толстосума-финансиста к другому. Столкнувшись с таким обилием материала, Звонцов быстро запутался в подсчете картин, выставлявшихся то там, то тут, да и непонятно было уже, о каких именно работах шла речь в том или ином сообщении художественной хроники. Он не успевал следить за перипетиями путешествия живописи «КД» по Европе. Какой-то разорившийся лорд продавал картины с молотка, о другом владельце сообщалось, что он держит их чуть ли не в банковском сейфе, считая прекрасным средством вложения капитала, у кого-то из владельцев натюрморт «КД» выкрали и шантажировали до тех пор, пока тот не выплатил приличный выкуп за раритет. Сведения в том же духе следовали друг за другом. Перед Звонцовым в деталях предстала та выверенная схема, одним из звеньев которой предлагал ему стать Смолокуров, но теперь было уже совершенно ясно, что эта аукционная рулетка прекрасно работает безо всякого участия автора, и достаточно только двух заветных букв, чтобы она продолжала работать дальше. Наконец уже взопревший скульптор остановился на таком курьезном сообщении: «В парижском офисе американской ювелирной фирмы „Зюскинд и К°“ произошло дерзкое и загадочное по своему характеру ограбление. Злоумышленники. разыскиваемые сейчас соответствующими службами по обе стороны океана, проникли в помещение ночью и, несмотря на то, что нейтрализовали охрану и имели достаточно времени, чтобы похитить уникальные образцы драгоценной продукции и вскрыть сейфы, прихватили с собой только картину модного живописца, известного ценителям современного искусства как „КД“, и украшавшую кабинет хозяйки фирмы. Это дорогое полотно миссис Зюскинд приобрела недавно на аукционе „Дрюо“, причем у нее были намерения купить целый ряд картин загадочного художника, но остальные выставленные работы попали в частную коллекцию, владелец которой предпочел сохранить инкогнито. Огорчение миссис Зюскинд столь велико, как если была бы украдена вся продукция крупного ювелирного салона. Она уже подняла на ноги лучших частных детективов, но расследование пока не сдвинулось с места».

Так Звонцов в своем собственном расследовании неожиданно обнаружил, с какого времени в истории «КД» фигурирует эта амбициозная американская персона. Миссис Зюскинд была здесь явно не случайной, не рядовой фигурой, поэтому Вячеслав Меркурьевич решил, что до вечера времени предостаточно и газеты, где могло быть хоть что-то о судьбе скульптуры, он еще успеет проштудировать, а сейчас не мешало бы полюбопытствовать, что писала об ограблении ювелирного офиса парижская пресса. Он сделал новый заказ и через несколько минут уже держал в руках комплект «Quotidien de Paris» [243] за 1911 год. Парижский ежедневник, естественно, освещал странную кражу шире и приводил краткий комментарий самой пострадавшей. Зюскинд вспоминала про сложности, возникшие у нее в связи с покупкой картины, а отсюда на возможность заинтересованности в ограблении ее конкурента, купившего остальные полотна «КД», и его связи с организатором продажи (это был прозрачный намек на фрау-меценатку). Американка рассуждала также о загадках, которыми окружено имя «КД», в частности о каких-то связанных с ним громких преступлениях, оккультных ритуалах, которыми в 1909 году была напугана вся Германия. Скульптор вздрогнул: «Это же как раз время, когда мы с Арсением были в Веймаре! Вроде бы ничего не натворили… А может, это об убийстве Ауэрбаха? Поищу-ка в городской газете!» Он без труда обнаружил известие о прибытии в город такого-то числа такого-то месяца 1909 года фрау Флейшхауэр из поездки по России. «Известная своей филантропической деятельностью, наша соотечественница и землячка, — писал журналист, — вернулась из Петербурга в сопровождении талантливого молодого скульптора, выпускника Российской Академии художеств, которому любезно предоставляет возможность прослушать лекционный курс по истории искусств, германской литературе и философии в старейшем Йенском университете с выплатой персональной стипендии». О том, что Вячеслав Звонцов приехал в Веймар вместе с другом, не упоминалось ни слова — местная общественность, разумеется, не сочла Десницына фигурой, достойной внимания. Звонцов был уверен, что, не будь указания самой фрау, его местная пресса тоже не заметила бы. Теперь он пожалел о такой «чести». Впрочем, и о нем в годовой подшивке больше упоминаний не нашлось.

Сначала Вячеслав Меркурьевич был обескуражен — на что же тогда намекала Зюскинд? — но потом сообразил, что нужно заглянуть в отдел криминальной хроники «Berliner Zeitung». Броский, набранный жирным, крупным шрифтом заголовок «Кровавая фантасмагория в Роттенбурге» заставил его несколько раз перечитать отчет о жутком преступлении. «Серия ужасающих по своей жестокости убийств произошла в Роттенбурге. Население тихого баварского городка, живущего из века в век соблюдая добрые католические традиции, потрясено — подобного изуверства здесь не видели со времен инквизиции. Преступник, убивший десятки людей, судя по всему, был маньяком, адептом неизвестной секты, совершающей ритуальные кровавые жертвоприношения. Мирные бюргеры нашли страшную смерть в собственных домах в течение одних суток. При этом где-то были обнаружены признаки удушения, в других случаях на теле несчастных имелись колото-резаные раны, несколько человек были хладнокровно расстреляны, но во всех случаях имело место странное действо.

позволяющее утверждать, что убивал один и тот же человек. Везде на месте преступления обнаружены графические портреты жертвы в минуты агонии, нарисованные с натуры во время пыток, которым перед смертью подвергался каждый убиенный. Все портреты были прочно закреплены на предметах, послуживших художнику-маньяку импровизированными „планшетами“, и здесь же на виду оказались разложены карандаши, то есть инструментарий, использованный им при создании хладнокровных, скрупулезных иллюстраций собственных изуверств. Уровень исполнения рисунков доказывает, что они сделаны незаурядным мастером. Характерная деталь говорит о безумной дерзости убийцы — портреты имеют одну и ту же авторскую подпись „КД“, нанесенную на бумагу кровью убитых.

Местная полиция установила зловещую связь между данным преступлением и одновременно случившимся пожаром, дотла уничтожившим один из популярных в городе кабачков, — все убитые оказались завсегдатаями этого заведения. Ход расследования осложнен отсутствием свидетелей, что вполне объяснимо: жители Роттенбурга напуганы случившимся и предпочитают скорее забыть о кошмаре. Среди ревностных католиков нашлись и особо впечатлительные натуры, усматривающие глубокий мистический смысл в совпадении инициалов исполнителя кровавого ритуала и монограммы со средневековой вывески, до сих пор украшающей известный любому горожанину дом, где некогда останавливался проездом в Ватикан король Дании. По логике этих знатоков истории Роттенбурга, преступник не кто иной, как сам король Вольдемар III, умерший более пятисот лет назад, а ныне восставший из гроба как символ страшных катаклизмов, угрожающих погрязшему во грехе миру в новом веке. Неудивительно, что столь жуткая трагедия способна пробудить в убитых горем людях самые дремучие суеверия. Надеемся, что следственные органы не пойдут на поводу у этих суеверий и, руководствуясь здоровым немецким рационализмом, разыщут настоящего убийцу».

Статью дополняли фотографии: некоторые из рисунков. улик преступления. Звонцову и из текста было ясно, что речь идет о зарисовках, которые он сделал летней ночью 1909 года в ожидании Арсения, гулявшего по старинному городку. Фотографии только освежили зрительную память, никогда не подводившую скульптора: да, это были люди, нарисованные им по странному наитию, угощавшие его в знак благодарности добрым баварским пивом, но, разумеется, в кабачке, а не у них дома. Кровавое преступление с указанными в криминальном очерке подробностями было бредовой мистификацией, но ведь кто-то же его совершил, какой-то вполне реальный человек! Конечно, у исполнителя этого не все в порядке с психикой, но у него был дальний расчет и определенное намерение очернить имя «КД», связать с жутким, непонятным обрядом… «В этом смысле права Зюскинд — имел место демонстративный „оккультный ритуал“! — подумал потрясенный Звонцов. — Узнал бы еще Сеня историю о „Короле Дании“ — вот где совершенно необъяснимая мистика! А Флейшхауэр, неужели она нигде не высказала своего мнения по такому чрезвычайному поводу?»

Вячеслав Меркурьевич сам подошел к полкам с разными периодическими немецкими изданиями, стал просматривать подходящие по времени и убедился, что германская пресса в те дни была просто взбудоражена трагедией в Роттенбурге. Конечно, больше всего о ней писали мюнхенские газеты, но даже в отдаленных Данциге и Кёнигсберге эти события не остались незамеченными, хотя везде была примерно одна и та же информация, поступавшая из полицейского ведомства, а также искренние соболезнования семьям замученных. Голоса фрау-прогрессистки в этом скорбном хоре Звонцов так и не услышал. Он чувствовал, что это преднамеренное умолчание, но верить в подобное было страшно и нужно было гнать все подозрения подальше, даже совсем выкинуть их из головы усилием воли, иначе интрига представлялась невыносимо чудовищной. «Разве за этим я сюда пришел? Мне нужна информация о скульптуре, а остальное пошло ко всем чертям! Умываю руки и знать ничего не желаю!!!» Ваятелю оставалось внимательно, страницу за страницей, пересмотреть еще пару подшивок столичной газеты. И снова была информация об аукционах, продажах и приобретениях, но по-прежнему ни слова о бронзовой «валькирии». Правда, Звонцов так и не мог по-настоящему сосредоточиться на тексте — то и дело возвращался к жутким событиям, о которых так неожиданно сегодня узнал. Глаза рассеянно пробегали страницу за страницей, колонку за колонкой. Вот среди сухих журналистских отчетов в комплекте «Berliner Zeitung» 1912 года встретилось пространное интервью с уважаемой веймарской «покровительницей искусств», целиком посвященное творчеству «КД». Она много распространялась о новейших достижениях мастера, о его уникальной, не вписывающейся ни в какие искусствоведческие схемы манере письма, а на вопросы о личности художника отвечала, как и следовало ожидать, уклончиво или в шутливо-абсурдистской манере. Только на один вопрос по поводу связи «КД» с «леденящими кровь событиями» в Роттенбурге Флейшхауэр ответила определенно, даже резко: «Я догадываюсь, почему вы меня об этом спросили. Некоторые одиозные персоны пытаются спекулировать на загадочных обстоятельствах той трагедии, будоража только затянувшуюся в немецких сердцах рану. И я должна решительно заявить: там имело место прискорбное совпадение целого ряда деталей, хотя не исключаю и циничную инсценировку. Господин «КД» — человек исключительно порядочный, и не может быть даже разговора о его причастности к какому-либо преступлению, тем более к убийству. Он считает все эти толки, которые не дают покоя прессе и раздуваются разными желтыми изданиями, личным оскорблением, глубоко переживает. Более того: если художник решит возбудить дело по поводу грязной клеветы, я лично готова представлять его интересы в суде — у меня есть юридическое образование и соответствующая практика в прошлом». «Ого! — поразился Звонцов. — Да она, оказывается, тоже возмущена! Вот и пойми после этого, откуда ветер дует — пафос-то какой! „Весь мир театр, и люди в нем актеры“ — лучше не скажешь». В суд он, естественно, подавать не собирался, но решил, что больше нет смысла мучить себя мрачными догадками и стоит поскорее забыть о преступлении в Роттенбурге, как забыл о нем за эти годы целый Германский рейх.

Давно уже Вячеслав Меркурьевич не просиживал столько времени за книгами, тем более за подшивка ми иностранных газет, набранных мелким, да к тому же совсем непривычным для русского глаза готическим шрифтом. Текст стал походить на скопище копошащихся букашек-закорючек. Он с трудом долистал том 12-го года, не найдя ничего любопытного, потом приступил к последнему — тысяча девятьсот тринадцатому, а когда добрался до ноябрьского номера, который уже читал дважды — сегодня здесь и ночью в старом доме Флейшхауэр, понял, что его архивное «розыскание» закончено. Казалось бы, ваятель должен был радоваться — по данным ушлой прессы, заветная скульптура не промелькнула ни на одном аукционе и даже на выставках, но, с другой стороны, у него теперь не оставалось предположений, где фрау может хранить свою любимую работу «КД». Оставалось либо намеками, исподволь продолжать выведывать это у самой фрау, что теперь было осложнено ее обидой, к тому лее время поджимало, и никудышные звонцовские нервы могли не выдержать, либо… Но вот иного варианта Звонцов заранее не предусмотрел, а потому чувствовал себя совершенно одураченным. Он рассеянно сдал подшивки архивариусу, отсутствующе его поблагодарил, точно спросонья посмотрел на часы: «Половина восьмого!.. Подумать только — библиотека через полчаса закрывается!» Но Вячеслав Меркурьевич буквально не находил в себе сил уйти, вот так глупо вернуться к неопределенности! Сидеть на месте тоже не мог. Он поднялся, разогнув затекшую спину, вышел из читального зала и стал бродить из конца в конец по длинному коридору, напоминающему строгие коридоры учебных заведений — стены здесь тоже были пропитаны мудростью веков. Вспомнилась alma mater, бессонные ночи над дерзкими проектами, студенческие пирушки и даже повседневные штудии. Он ходил мимо рядов одинаковых дверей, так похожих на те, что были в аудиториях Академии. Он остановился у одной из дверей и с удивлением прочитал, что это мемориальный зал профессора Ауэрбаха. Как мог бывший йенский студент не посетить подобный «мемориал», не имея к тому никаких препятствий?