Чтение онлайн

«Это одному Богу ведомо, — решил Арсений, — значит, мне и знать не положено. Единственное, что следовало бы сделать, так это, пожалуй, набросок с натуры!» Последнее не представляло никакой сложности: этюдник с соответствующими принадлежностями Арсений всегда имел при себе. У него даже был с собой холст. Один-единственный — на всякий случай. Вот и наступил подходящий момент им воспользоваться. Он установил видавший виды этюдник прямо на перекрестке (в столь ранний час Роттенбург еще спал), достал принадлежности и принялся за набросок. Работал спокойно, уверенно, так, будто делал что-то очень важное, точно этот скромный этюд проводил какую-то незримую и непонятную границу между всей его предыдущей жизнью и тем, что последует дальше.

Десницын писал на одном дыхании, не прерываясь, пока вдруг по спине не пробежал странный холодок — признак чужого присутствия. Рука с кистью застыла в воздухе, художник повернул голову. В двух шагах от него стояла девочка лет пяти. С любопытством наблюдая за тем. как взрослый дядя рисует, она спокойно сосала палец. Девочка явно была не из простых: в нарядном голубом платьице с буфами на плечиках, с кружевными воланчиками, в капоре, тоже с кружевами и атласными лентами. Она приветливо улыбалась. «Какой милый ребенок!» — удивился Арсений, которого обычно раздражали «одинаковые» сонные немецкие дети, улыбнулся в ответ и продолжил писать. Через некоторое время снова отвлекся — захотелось что-нибудь сказать малышке, но та уже куда-то упорхнула. Тут Арсений вспомнил о Звонцове (вчерашняя обида улеглась): «Как он там один, без денег? Немка еще до Веймара не добралась, да и вряд ли она так скоро забыла обиду. А я все-таки виноват…» Не доделав работу, он сложил этюдник и направился туда, где вечером оставил Вячеслава.

Когда Арсений ушел разгуливать по ночному Роттенбургу. Звонцов, удрученный всем произошедшим, еще какое-то время простоял в раздумье на безлюдной улице, а потом вернулся в ресторанчик. Здесь он сиротливо пристроился в самом углу, так как заказать ничего не мог, а торчать в одиночестве, даже под защитой звездного неба, не хотел. За соседним столиком сидел чрезвычайно колоритный немец. Его тучная фигура, мясистая физиономия с крупно вылепленными выразительными деталями привлекла бы внимание любого, кто так или иначе причастен к изобразительному искусству, тем более — русского скульптора. Это был любимый типаж звонцовских опусов в графике и ваянии. Чтобы не тратить времени зря, Звонцов достал свой рабочий блокнот, фаберовский карандаш и быстрыми, отрывистыми штрихами начал «творить» образ.

В этот момент два подгулявших бюргера принялись ссориться. Один, выпивший, как видно, больше, крикнул другому полушутя: «Если эта сделка не состоится, я тебя убью, черта плешивого!» Тут Звонцову пришла в голову озорная мысль: используя типично немецкий образ своего соседа, попробовать нарисовать для начала портрет Ауэрбаха, которого счел виной своих бед и неприятностей, вспомнив про издевательскую кляксу из бумаги. В портрете скульптор-честолюбец задумал вволю покуражиться, воплотить всю свою накопившуюся неприязнь к Германии и к немцам вообще. Ауэрбах выходил ужасным.

Рисунок получался не простой, не из тех штудий уличных художников, которые передают прежде всего внешнее сходство с оригиналом. У Звонцова как бы само собой выходило нечто концептуальное: на портрете в лице хоть и пожилого, но не столь уж дряхлого и совсем не изможденного тяжелым недугом господина явно проступали признаки агонии, будто изображаемый лежал на смертном одре и жить ему оставалось считанные минуты: запавшие глаза мутно глядели из-под полуприкрытых отяжелевших век, крупный нос заострился, нижняя челюсть безвольно утонула в двойном подбородке, рот искривился судорожной гримасой. Конечно, рисунок был чересчур мрачным и не имел видимого отношения к реальности, но страдание, возможно, предугаданное, «подсмотренное» в будущем, добавляло трагической значительности образу немца. Трагической в античном, Софокловом понимании.

Тут Звонцов заметил, как один из ссорившихся немцев, в необъятном чреве которого плескалось теперь еще больше пива, подошел к его столику. Русский гость смутился, решив, что тот разгадал его сатирический «антигерманский» замысел, и, не желая лишних неприятностей, порвал портрет профессора в клочки. Горожанину, однако, хотелось совсем другого:

— Мое почтение, приятель! Ловко у тебя получается, смотри-ка! Ха-ха! — он подмигнул рисовальщику, пьяно ухмыляясь. — А ты мог бы меня уважить: изобразить моего дружка посаженным на кол, а? Я тебе заплачу, не сомневайся — у меня в кошельке еще кое-что осталось. Очень хотелось бы посмотреть, как Ганс будет выглядеть в таком положении. По-моему, забавно выйдет, ей-Богу!

Звонцову такая идея понравилась: «Мефистофеля уже припечатал. Почему бы не разделаться таким образом еще с одним колбасником и не заработать заодно на кружку баварского?» Он быстро справился с новым портретом испускающего дух. Предсмертные муки собутыльника заказчика выглядели достоверно, и последний заплатил, как обещал, после чего под раскатистый бюргерский хохот подарил рисунок Гансу. Тут уже решил посмеяться сам Ганс:

— Мастер, сделайте теперь так, чтобы этот жирный пьяница болтался в петле! Не хочу оставаться в долгу — пусть покорчится на потеху добрым бюргерам! Плачу вдвойне!

Вячеслав исполнил и этот заказ, после чего посетители погребка по очереди стали заказывать брутальные изображения друг друга. К удивлению Вячеслава, один оригинал захотел видеть себя заколотым кухонным ножом. «O-la-la!» — только и мог произнести он, оценивая готовый рисунок.

Бюргер достал из кошелька несколько серебряных рейхсмарок, попросил кельнера принести вина, да покрепче, буквально потребовал Звонцова «Bruderschaft trinken» [48] . Звонцов исполнил требование с удовольствием и не преминул отдать рисунок немцу. Тут же подошел какой-то местный завсегдатай, добрый приятель только что изображенного господина, и тот стал хвастаться: вот, мол, какие чудеса выделывает «Herr Maler» [49] . Через какое-то время вокруг Вячеслава царил ажиотаж, он был в центре внимания всех ночных посетителей ресторана. Многим из них показалось забавным иметь портрет своего будущего, ведь ни одна цыганка в округе не была способна на столь зримое, в буквальном смысле «очевидное» предсказание. Закосневшим в обыденной, пресной жизни бюргерам подобные «художества» были в диковинку, но и для самого Звонцова первопричина рождения этих портретов была необъяснима, оставалась тайной за семью печатями. Он только фиксировал на бумаге зрительные образы, возникавшие при виде реальных людей в его подсознании. Вячеслав чувствовал себя каким-то медиумом. Горячительное, которое заказывали Звонцову в качестве не то чтобы оплаты — скорее, в знак уважения к его необычному дару, делало его профессиональный взгляд все безжалостней (сказалась здесь и неприязнь скульптора к немцам). Далее молодых и пышущих здоровьем людей беспристрастный карандаш превращал в ветхих старцев. Он делал все более и более мрачные рисунки. На листах звонцовского блокнота появлялись то искаженные гримасой немыслимой боли лица жертв войны, то посиневшие, с глазами навыкате, с пеной у рта и вывалившимся языком физиономии злодеев, закончивших грешную жизнь в петле, то изъязвленные, но тем не менее узнаваемые, лица несчастных инвалидов. Все они, отмеченные печатью смерти, были исполнены запредельной глубины, неотмирной законченности. В этих потрясающих ликах искушенный в живописи глаз мог бы уловить выкристаллизованное благородство врубелевского Демона или гармонизированную античными ваятелями смертную муку Лаокоона.

А горка серебра перед Вячеславом все росла и росла, и количество выпитого им все увеличивалось. В какой-то момент он наконец опьянел настолько, что почти потерял память: дальнейшее возлияние, игра в кости с новоприобретенными немецкими «приятелями» проходили в каком-то полусне. Потом ему смутно вспоминалось липкое от пролитого вина и пива дерево стола, подбадривающие фразы наблюдающих за игрой, чей-то смех. Проиграл он, кажется, все, что заработал.

Арсений нашел Звонцова довольно скоро. К его удивлению, скульптор был основательно пьян («Откуда взялись деньги?») и уже начинал буянить. Ночные посетители разошлись, и Звонцов в окружении персонала кричал что-то маловразумительное (то была неповторимая смесь непристойных русских и немецких выражений) и вряд ли был способен что-то воспринимать. Сеню он едва узнал, зато тут же вспомнил о злополучной пуговке от костюма, но опять увяз в собственной ругани. Хозяин заведения страшно обрадовался: наконец кто-то пришел за этим странным русским! Он стал скороговоркой объясняться с Арсением, того же интересовало одно:

— Ради Бога, скажите скорее, во что нам все это обойдется. Принесите счет!

Немец заулыбался, сказал, что за все уплачено. «Ну, это в духе Звонцова! Уболтал какого-нибудь Ганса, а тот его напоил из гостеприимства», — сообразил Сеня. Вячеслав к этому времени совсем обмяк и заснул. Друг хотел было взвалить его на плечи и вынести на воздух, правда, понятия не имел, где оставить. Помог ресторатор. Он предложил уложить русского художника на кухне, пускай, дескать, проспится, официанты за ним присмотрят и передадут ему, чтобы ждал Арсения.

«На улицу нельзя! У господина могут возникнуть неприятности с полицией», — объяснил немец. Десницын обрадовался, поблагодарил за участие и пошел дописывать этюд — солнце уже стояло высоко. «Закончу картину, продам ее, и тогда будут деньги на обратную дорогу», — рассчитывал Сеня. Хозяин проводил его до самого выхода, не переставая довольно улыбаться и все вспоминая, как ресторанчик превратился на целую ночь в художественное ателье: «Все-таки талантливы эти русские — такой мастер! Выпил-то, по правде, не так уж и много — наши завсегдатаи по этой части еще хлеще… По крайней мере, репутация моего заведения теперь должна повыситься».