Чтение онлайн

Книга Мэтью «Нормандское завоевание» [46] в целом похожа на работы Дугласа и Лойна, но не содержит четкой концепции и носит в основном описательный характер, поэтому особого внимания вряд ли заслуживает.

В 60-е гг. гегемонию «англо-норманистов» нарушают «неофриманисты»: они, особенно Холлистер, реанимировали англосаксонский патриотизм Фримена, идею уважительного отношения к англосаксонскому наследию, традициям, и выяснилось, что напрасно торийские историки так третировали все это, видя в саксах едва ли не низшую расу. «Неофриманисты» выступили последовательными защитниками идей англосаксонского континуитета. Холлистер отрицал концепцию «феодальной революции», относя зарождение феодализма в Англии к донормандскому периоду и подчеркивая, что качественный скачок в развитии европейской цивилизации в XI в. произошел во всех странах на базе роста производительных сил аграрной экономики, с одной стороны, и изменений в духовной и культурной жизни общества, связанных с реформированием католической церкви — с другой [47] , а не по одной лишь причине повсеместного распространения формально-юридических устоев феодализма (рыцарские держания, и т. д.), на чем делал акцент Стентон. В монографии Холлистера «Англосаксонские военные институты накануне нормандского завоевания» мы видим вполне отвечающее требованиям времени английское войско, относительно развитую военно-феодальную систему, нормальное развитие феодализма с местной германской спецификой — то есть, историческую альтернативу монистической схеме Стентона и Дугласа. На этом фоне успех нормандского завоевания видится чистой случайностью, возможной благодаря гибели лучших сил саксов на севере страны при отражении норвежского вторжения. «Общество и армия не были виноваты в этом», — пишет Холлистер [48] . Далее же, после нормандского завоевания, происходит слияние традиций военного и политического строительства: система замков и рыцарская кавалерия — от нормандцев, сильная пехота на базе народного ополчения свободных крестьян, флот и развитое наемничество — от саксов, и, наконец, сильная верховная власть, консолидирующая нацию; «Это было фактическое использование англосаксонских традиций под властью нормандской короны», указывает Холлистер [49] . Таким образом, он не отрицает позитивных результатов синтеза вообще, как Фримен, но и реабилитирует англосаксонское общество и государственность, их способность нормально развиваться самостоятельно.

Что касается Ф. Барлоу, то его позиция менее радикальна и по ряду пунктов близка к «англо-норманистам». Он не столь явно апеллирует к англосаксонскому патриотизму, как Холлистер; вместе с тем, его монография «Вильгельм I и нормандское завоевание» является одной из лучших работ последних трех десятилетий в области политической истории нормандского завоевания, отличаясь сдержанностью оценок и скрупулезностью фактов. В коллективном труде «The Norman Conquest, its setting and impact», изданном в 1966 г., в статье «Эффекты нормандского завоевания» Барлоу выделяет в качестве важнейшего последствия завоевания смену почти всей элиты в Англии, как светской, так и церковной [50] ; пожалуй, с этого и началась разработка «концепции элит» в области изучения нормандского завоевания, характерная для историографии 80-х; согласно этой концепции, элиты были основной движущей силой и участником конфликта с обеих сторон, тогда как народ якобы оставался пассивным статистом, которому было мало дела до смены господ. В этом, пожалуй, можно усмотреть разрыв с традицией Фримена и Грина, и определенные реминисценции из консервативной историографии. Впрочем, что до патриотизма, то Барлоу здесь как раз характеризует образ жизни и манеры саксонской знати как более утонченные, чем у франко-нормандцев; он подчеркивает традиционное для германского общества либеральное отношение к женщине и ее правам, и другие преимущества северных нравов над «латинскими» [51] . Но в целом, «патриотизм» Барлоу распространяется только на знать, на элиту, выступающую творцом истории.

Из историографии политической истории нормандского завоевания 60–70-х гг. особо хочется отметить работы Р. Адама и У. Кэпелла. Книга Адама «Завоевание Англии: приход нормандцев» [52] является также одним из лучших образцов подробной событийной истории, доказывающих, как далеко ушла эта история со времен Фримена и Грина, и что хоронить ее, как предлагали Блок и Февр, пока рано. В оценке состояния англосаксонского общества накануне завоевания Адам следует точке зрения Холлистера, считая англосаксонский феодализм и монархию XI в. достаточно зрелыми, не идущими ни в какое сравнение с полиэтническим, лоскутным государством эпохи его объединения (IX–X вв.); таким образом, заслуги нормандцев в собственно объединении страны несколько бледнеют, как и в отношении «феодальной революции». «Англия не была архаической, изолированной страной», — указывает Адам [53] . Хотя четкая политическая организация феодальной системы была ярче выражена, конечно, в Нормандии, в плане культурной и религиозной жизни эта страна не была настолько же передовой по сравнению с Англией [54] , как считали Стентон и Дуглас. Кроме того, если в Англии сохранялся партикуляризм местных аристократических группировок и распри между ними, то там же, однако, не было известно феодальное право частной войны, бытовавшее в континентальной Европе [55] . Так что достоинства и недостатки в политическом устройстве имелись у обеих сторон. Что же касается самого завоевания, то здесь Адам разделяет взгляды Барлоу, подчеркивая решающую роль знати в событиях с обеих сторон и считая остальное население достаточно пассивным. Все действующие лица книги — это представители элит, англосаксонской и нормандской. Основной целью Вильгельма Завоевателя Адам видит смену элиты в завоеванной стране — с помощью конфискации земель и имущества, смешанных браков, прямого истребления, принудительной эмиграции, и т. д. Англосаксонское сопротивление Адам оценивает как сугубо аристократическое — отсюда его разбросанность и малочисленность: если бы конфликт носил этнический характер, отмечает Адам, то размеры армий XI в. вряд ли позволили бы справиться с народным сопротивлением англосаксов [56] , не заставившим бы себя долго ждать. Вместе с тем, он местами противоречит самому себе, отмечая факты перерастания аристократического сопротивления в массовое по мере роста недовольства населения разорениями и бесчинствами со стороны нормандцев. Впрочем, опустошение Севера 1069 г. Адам объясняет чисто военной необходимостью, стоявшей на повестке дня, а не «расовым» характером войны Вильгельма против саксов; то же самое он относит к англонормандской экспансии в Уэльс и Шотландию, усилившейся в ходе и после нормандского завоевания: там повторялась та же схема, что и в самой Англии перед этим [57] .

В целом, главная мысль книги — решающая роль элит в этом конфликте, где выигравшей стороной оказались франко-нормандские бароны; народ оставался в стороне от событий, поскольку чувство патриотизма тогда еще было слабо развито у масс, как и национальное сознание вообще, считает Адам. Что же до этнических разногласий между элитами, то «верность, а не национальность» была главным критерием для Вильгельма Завоевателя — главы новой, смешанной этнически аристократии. Нормандское завоевание — это процесс прихода к власти новой элиты; восстание эрлов 1075 г. доказало, по мнению Адама, приоритет групповых интересов знати над этническими чувствами [58] .

У. Кэпелл в объемной монографии «Нормандское завоевание Севера», наоборот, выдвигает на первый план этническую и этнокультурную сторону конфликта, делая акцент на крайней обособленности английского Севера, обусловленной особенностями этнополитической истории, в результате чего здесь произошло неповторимое наслоение друг на друга кельтского, патриархально-англосаксонского, скандинавского элементов, и сложился особый уклад жизни, тяготеющий к варварскому Северу Европы в широком смысле. Кэпелл задался целью проследить социально-политическую эволюцию региона на протяжении всего XI в. Нормандское завоевание выступает важным эпизодом в этой эволюции, но Кэпелл видит в нем скорее продолжение прежних попыток королей Уэссекса, Юга, включить Север в орбиту влияния их власти. Кэпелл отмечает, что даже при Вильгельме Рыжем Север Англии еще не стал де-факто частью королевства и даже не был описан в «Книге Страшного Суда» [59] . Отрезанный от Юга и исторически, и географически, Север выступает у Кэпелла как раз очагом массового сопротивления нормандцам — как и всем прежним «объединителям» с Юга, в котором и элита, и народ, связанные патриархальными связями, вместе выступали в защиту привычного архаичного уклада жизни от чуждого культурного влияния. Вместе с тем, легко заметить, что северная знать, погрязшая в междоусобицах, весьма напоминает полуварваров-саксов из книг Стентона и Дугласа. Кстати, Кэпелл рассматривает в основном Нортумбрию, несколько обходя стороной Восточную Англию и некоторые другие области Денло, хотя закономерности этнокультурного и социально-политического развития там были, вероятно, аналогичными. Кэпелл также отмечает факт смены элиты на севере Англии на нормандскую как важную составляющую интеграции региона в английское королевство в конце XI — начале XII вв. [60] Анализ нормандского завоевания в общем контексте централизаторской политики короны по отношению к полунезависимым окраинам страны в книге Кэпелла перекликается с проблематикой уже упоминавшейся статьи П. Вормальда «The making of England».

Из историографии 60–70-х гг. можно упомянуть также Э. Линклейтера, который, как когда-то Грин, рассматривает нормандское завоевание без отрыва от предшествующей этнополитической истории страны, тесно связанной со скандинавской историей. Однако его книга «Завоевание Англии» [61] не вполне удачна по построению и страдает некоторой сумбурностью изложения, разбросанностью материала, отсутствием концепции. Впрочем, она лишний раз напоминает о важности скандинавского фактора в этнополитической истории Англии, в частности, в складывании региональных различий и особенностей уклада жизни, отмеченных Кэпеллом.

Говоря об историографии 80-х гг., нужно отметить, что, видимо, по причине 900-летнего юбилея «Книги Страшного Суда» (1086–1986), большинство работ по нормандскому завоеванию было посвящено социально-экономической проблематике. По собственно политической истории вопроса за последнее десятилетие не было создано столь значительных работ, как рассмотренные выше, как и ничего нового в концептуальном плане. Кроме того, внимание к «Книге Страшного Суда» обратило взоры историков в основном к англо-нормандской эпохе, отодвинув период завоевания на задний план. Впрочем, все эти новые работы обнаруживают интересную тенденцию к исследованию социальных и демографических аспектов нормандского завоевания, что тоже весьма полезно.

Так, в книге «Англия и ее правители: иноземное владычество и национальное самосознание, 1066–1272» [62] М. Клэнчи, занимающийся проблемами англо-нормандского синтеза, исследует социально-демографическую статистику ассимиляции в годы завоевания и позже, подсчитывая долю иностранных имен собственников земель по графствам, и т. д. Кроме этого, он ставит вопрос о судьбе англосаксонской эмиграции, состоявшей в основном из знати и имевшей значительные масштабы [63] .

Более подробно эти вопросы разработаны Дж. Расселом в статье «Демографические аспекты нормандского завоевания». Численность англосаксонской эмиграции он оценивает в 30 тыс. чел., отмечая, что это была большая часть уцелевшей англосаксонской элиты, и что редко где еще правящий класс покоренной страны уничтожался так жестоко и методично, как в ходе нормандского завоевания [64] . Кроме того, Рассел выдвигает концепцию развитого англосаксонского урбанизма, опиравшегося на сеть бургов, который был сильно подорван завоеванием, поскольку, во-первых, многие бурги разрушались в ходе военных действий, а, во-вторых, нормандский феодализм был по преимуществу «сельским» — бароны строили свои замки в сельской местности, тогда как города были запущены и пришли во временный упадок [65] . Впрочем, отмечает Рассел, количественные потери населения были восполнены притоком колонистов из Европы; но качественные потери — в элите — были необратимы, произошла смена элит, утверждает он, подобно Р. Адаму [66] . М. Чибнелл в работе «Англо-нормандская Англия, 1066–1166» [67] , касаясь периода нормандского завоевания, отмечает такой любопытный факт: дети уцелевших представителей англосаксонской знати, выросшие уже в правление Вильгельма Завоевателя, мало отличались от нормандских рыцарей, являя собой образец новой, смешанной элиты [68] . Оценивая уровень развития англосаксонского и нормандского обществ накануне завоевания, Чибнелл подчеркивает их относительное равенство, хотя в Нормандии и были четче оформлены политические структуры феодализма. Но та развитая система милитаризованного феодализма под эгидой сильной королевской власти, которая установилась с приходом нормандцев в Англию, не была принесена с континента в готовом виде, а проистекала из условий самого завоевания, оформляясь чисто эмпирически; в этом Чибнелл следует идее Адама [69] .

П. Стаффорд в книге «Объединение и завоевание: политическая и социальная история Англии в X и XI вв.» [70] , анализируя общие тенденции политического развития страны в X–XI вв., выступает с «государственнической» точки зрения, позитивно оценивая нормандское завоевание как импульс к окончательному объединению страны; англосаксонское сопротивление же она рассматривает как традиционные смуты против центральной власти. Стаффорд делает сильный акцент на концепции «регионализма», мешающего централизации страны. Рассматривая донормандский период, Стаффорд уделяет много внимания элите, ее этническому составу (в том числе в Империи Кнута), скандинавскому фактору в истории Англии. В монографии также имеется значительная конкретизация политико-географических аспектов истории отдельных областей Англии.

Книга Н. Лонгмэйта «Защищая остров: от Цезаря до Армады» [71] представляет собой обзорный труд по военной истории Англии, связующая тема которого — борьба страны с вторжениями внешних противников. Несмотря на свой отчасти научно-популярный характер, эта работа основывается на значительном количестве источников, тематически подобранных и широко цитируемых, что не лишено удобства при рассмотрении военных аспектов исследуемой темы.

Наконец, из историографии 80-х гг. следует упомянуть Д. Бейтса — специалиста, в частности, по истории Нормандии; это позволяет ему взглянуть на завоевание Англии с «французского берега». Собственно, для нас наибольший интерес представляет монография «Вильгельм Завоеватель», где в центре повествования, как и в более ранних одноименных произведениях Барлоу и Дугласа, стоит фигура герцога Вильгельма; автор подчеркивает роль этой незаурядной исторической личности в организации и проведении завоевания Англии, и на этом фоне само завоевание видится в известной мере случайным, обязанным своим успехом именно роли личности в истории. Что же до итогов завоевания, то Бейтс, как это ни странно для историка Нормандии, близок к позиции «неофриманистов», отмечая, что нормандцы не принесли с собой в Англию феодализм в готовом виде, и англосаксонские основы общества остались на своем месте, получив лишь надстройку в лице новой элиты [72] .