Чтение онлайн

Как мы узнавали о переменах? Что значит то или иное со­бытие, такой или другой порядок, в котором были перечисле­ны официальные лица где-нибудь на передовице «Правды» и что может за этим последовать? У каждого из нас были свои методы, свои навыки чтения тех же газет, выработанные, можно сказать, на собственной шкуре. Это было своего рода искусст­во. Конечно, в отличие от тридцатых годов мы уже говорили об этом, обсуждали по вечерам на кухне — естественно, толь­ко в своем кругу, с людьми, которым могли доверять.

Неверно, что не было свободы слова. Была. Только это сло­во не было громким, публичным. И свобода распространялась только на очень узкий круг людей в пределах одной отдельной кухни. Там мы говорили совершенно обо всем. И как убивали С. Михоэлса в Минске, и С. Кирова в Ленинграде, мы все это знали и обсуждали. Степень открытости была, как видно, до­статочно высокой, но тем не менее, совсем глубоко в каждом из нас все же сидел страх. Был такой эпизод — в 1987 г. ко мне приехал мой давний товарищ. Он был в свое время комсо­мольским деятелем на уровне ЦК комсомола, затем создал ака­демический институт. Ну и со времен работы в ЦК комсомола остался дружен со многими деятелями тогдашней верхушки. Вот он приехал ко мне после встречи с А. Лукьяновым в Кремле, мы пообедали, выпили, поговорили. Дружили мы давно, и, естественно, диапазон наших разговоров, особенно уже в то время — это был, повторю, 1987 год — был достаточно широк. Мы сидим в моем кабинете, и вдруг он, понизив голос, страш­ным шепотом сообщает мне на ухо: «Ты знаешь, ОНИ, кажет­ся, готовы ликвидировать колхозы!»

Вообще в то время понятие «Они!» имело абсолютную и очень страшную подавляющую силу. У каждого были свои «они». На­дежда Мандельштам первая написала в своих воспоминаниях про К. Симонова, что он-де хотел дать ей квартиру от Союза писателей, но «они» не позволили. «Они» были даже у Гене­рального секретаря ЦК КПСС. Была, например, такая история.

После доклада Н.С. Хрущева «О культе личности» на плену­ме ЦК КПСС в 1956 г. во всех парторганизациях проводились закрытые партсобрания, на которых зачитывался этот доклад, и проводились его обсуждения. Особенно бурные обсуждения про­изошли в ИТЭФ. Этот институт подчинялся Министерству атом­ной энергии (Средмаш), и поэтому его партийная организация была в подчинении Политуправления министерства, а не район­ного комитета партии. В ИТЭФ, возглавляемом другом Ландау Абрамом Исааковичем Алихановым, был большой теоротдел, в котором работало много учеников Дау, а начальником был лю­бимый ученик, И.Е. Померанчук (Чук). Секретарем парторга­низации института был Володя Судаков. Именно он был за ру­лем машины в январе 1963, вдень роковой аварии, искалечившей жизнь Ландау.

На партсобрании интеллигентная часть партийцев очень воз­будилась от услышанного в докладе Хрущева. Начались очень резкие выступления. А Юрий Орлов, молодой и очень талант­ливый физик, автор оригинальной идеи создания ускорителя элементарных частиц, по характеру типичный «революционер», договорился на этом собрании совсем до радикальных призы­вов. Он вспомнил слова В.И. Ленина о том, что в ответствен­ные моменты истории народ должен вооружаться, и призвал окружающих выполнять заветы вождя.

В общем, о собрании в ИТЭФ доложили во все партийные инстанции, вопрос обсуждался на Политбюро ЦК КПСС, и было принято беспрецедентное в истории партии решение о роспуске парторганизации ИТЭФ. В самом деле, устав КПСС допускал такую высшую меру наказания. Все члены распу­щенной организации считались исключенными из КПСС, и специальная комиссия политуправления должна была произ­водить их персональный прием обратно в партию по личным заявлениям. По результатам работы этой комиссии Володя Судаков получил строгий выговор, а трое самых активных уча­стников собрания были из партии исключены, и среди них оказался, естественно, Юрий Орлов. Дирекции института было рекомендовано уволить всех троих. Но работа Юрия Орлова была крайне важна для проводимых институтом исследова­ний, и поэтому директор института Алиханов пытался сопро­тивляться. Он позвонил лично Н.С. Хрущеву и попросил его дать разрешение все-таки не увольнять ценных для института работников. Но получил отказ, сопровождающийся такими словами: «Вы не понимаете, о чем просите. Вы не знаете, что происходило на Политбюро. Они вообще требовали аресто­вать всех троих».

Все друзья Юрия Орлова приняли участие в его устройстве на работу. В конце концов он стал работать в Ереванском Ин­ституте Физики, который был создан Артемием Исааковичем Алиханьяном, братом Абрама Исааковича Алиханова. Юрий Орлов создал свой уникальный ускоритель там.

В 1975 г. Л.И. Брежнев подписал Хельсинкский протокол, который, среди прочего, давал гарантию правам человека. Дис­сидентское движение увидело в Хельсинкском протоколе но­вые надежды на достижение гражданских свобод. «Профессио­нальный революционер» Юрий Орлов возглавил созданную в Москве Хельсинскую группу. В действиях этой группы власть усмотрела (и правильно усмотрела!) серьезную угрозу суще­ствующему строю. Юрий Орлов был арестован, судим и от­правлен в ссылку, где долгие годы пребывал в тяжелейших условиях. В годы перестройки он был с почетом из ссылки возвращен. Не знаю, удовлетворен ли он дальнейшим ходом российской истории.

Известна еще одна похожая история. Когда Президент Ака­демии наук А.П. Александров позвонил Андропову по поводу ссылки Сахарова в Горький, то Андропов ответил ему практи­чески теми же словами: «Что вы! Вы не представляете, о чем просите. Они требовали сослать его в Сибирь!»

Эти сакраментальные «они» существовали для всех уровней власти, не исключая самого Генерального секретаря. При этом на всех уровнях, когда говорили «они», при этом рукой пока­зывали куда-то на потолок. На этом «они» держалась вся со­ветская власть.

Я думаю, что под «они» у Хрущева и у Андропова понима­лись остальные члены Политбюро. Все эти люди были настоль­ко крепко между собой повязаны, что никто из них, даже за­нимающий главный пост, абсолютной верховной власти никогда не имел. В этом была очень важная, интересная осо­бенность системы. Работала круговая порука, сильная, не­разрывная взаимозависимость. Собственно, кризис или путч 1991 г. произошел потому, что Горбачев попытался так или иначе эту круговую поруку разорвать. А «они» пытались ему этого не позволить. Горбачев так или иначе победил, и после этого, действительно, началась другая эпоха, в которой уже работали несколько другие правила.

80-летие Ландау

В январе 1988 г. мы собирались отметить 80 лет со дня рож­дения Льва Давидовича Ландау. Не успели мы еще опреде­литься с планами, как получили предложение от известного израильского физика Ювала Неймана провести в Тель-Авиве международную конференцию по теоретической физике, по­священную этому событию.

В то время официальные отношения с Израилем только на­чинали налаживаться, и делегации Академии наук еще не вы­езжали в эту страну. Данное обстоятельство, а также естествен­ная необходимость проведения такой конференции в Москве, где работал и жил Ландау, создавали довольно сложную ситуа­цию. Поэтому возникла идея: вместо указанных двух конфе­ренций провести одну в Копенгагене, в Институте Нильса Бора, где в свое время Ландау начинал свою научную карьеру. Отно­сительно Копенгагена удалось договориться довольно быстро. Однако, когда мы сообщили об этом решении в Израиль, то получили ответ, что там подготовка к конференции идет пол­ным ходом, и уже разосланы приглашения. С одной стороны, нельзя было не считаться с этим фактом, но с другой — приго­товления к конференции в Копенгагене тоже уже начались. Выход из положения помог найти тогдашний президент АН Гурий Иванович Марчук. Он сумел получить в ЦК КПСС разрешение послать на конференцию в Тель-Авив немного­численную, но авторитетную делегацию. Что же касается ко­пенгагенской конференции, то нам представилась возможность послать туда большую делегацию, включавшую как учеников Ландау, так и многих других крупных теоретиков. Проведение двух столь представительных юбилейных конференций исклю­чало необходимость аналогичной в Москве. К тому же, по­скольку конференция в Копенгагене проводилась в рамках нашей постоянной программы сотрудничества с NORDITA и Институтом Нильса Бора, то запланированная на следующий, 1989-й год, ответная конференция в Москве в рамках той же программы как бы восстанавливала баланс сил.

В результате летом 1988 г. были проведены последователь­но две международные юбилейные конференции. В Тель-Авив прибыла первая в истории советско-израильских отношений делегация Академии наук СССР. В ее состав входили три ака­демика: Людвиг Дмитриевич Фаддеев, директор Ленинград­ского отделения Математического института, Юрий Андрее­вич Осипьян, директор Института физики твердого тела, и я, представлявший Институт Ландау. Нашу делегацию тепло при­ветствовали на конференции. Трогательными были встречи с коллегами, эмигрировавшими в Израиль. Было приятно снова увидеть Наума Меймана, Марка Азбеля, Вениамина Файна, Сашу Воронеля и других. На этой конференции было также много ученых из США и Европы. Марк Азбель выступил с лекцией «То be a student of Landau». То, что представитель Харьковской школы Ильи Лифшица, никогда не работавший с Ландау и даже не сдававший ему экзамены теоретического минимума, выдавал себя в Израиле за ученика Ландау, могло вызвать только улыбку.

Мне пришлось дважды выступать с воспоминаниями о Лан­дау — сначала в Тель-Авиве, потом — в Копенгагене. Конфе­ренция в Копенгагене получилась очень представительной. От нашей страны приехало около 20 участников, среди которых было много членов АН. Программа включала обзорные докла­ды, представленные западными и нашими участниками.

Вся конференция прошла в необычайно праздничном сти­ле, советская делегация была окружена вниманием не только организаторов, но и посольства СССР. Посол Б.Н. Пастухов устроил большой прием для участников. Здесь хотелось бы отметить, что наше посольство в Копенгагене было традицион­но гостеприимным по отношению к ученым из Советского Союза, посещавшим Данию. Б.Н. Пастухов продолжал тради­цию, которая начиналась еще при предыдущем после Н.Г. Егорычеве. Мне приходилось несколько раз встречаться с послом Егорычевым в неофициальной обстановке и иметь с ним дру­жеские и откровенные беседы. Егорычев, по нынешней тер­минологии, — бывший партаппаратчик. Он занимал высокий пост первого секретаря Московского комитета партии, но по­смел беспрецедентно открыто критиковать Брежнева и за это был «сослан» послом в Данию. На меня он производил впе­чатление умного и интеллигентного человека. В пользу этого говорит и тот факт, что Капица любил с ним играть в шахма­ты. Хотя, по правде говоря, я слышал о нем и не очень одоб­рительные отзывы. Все возможно, по это лишний раз под­тверждает, что людей нельзя красить одним цветом.