Чтение онлайн

Догадки очень редко соответствуют реальности, и неудивительно, что тень войны упала и на семью Давины. Но кто же мог подумать, что она — дочь офицера?

Ведьм на поле боя было мало, обычно женщин-целительниц отправляли глубоко в тыл, где в госпиталях их помощь была так же нужна, как и в самом пекле боя, и не меньше там ценилась. Мать Дави либо по воле судьбы, либо по собственной инициативе умудрилась дослужиться до лейтнастера.

Что заслуживает уважения.

Я был военным сколько себя помню, а воюю ещё дольше, так что напугать меня ужасами с передовой — не самая удачная затея. Но одно дело — я, и совсем другое — представить маленькую черноволосую девочку с большими глазами цвета дождливого неба на пол-лица, вся чумазая, голодная, что гуляет среди коек с ранеными в полевом лагере.

Кровь.

Боль.

Стоны.

Смерть.

Я и не знал, что настолько сентиментален, но что-то в груди сжалось от этой картины.

Осуждаю ли я её мать? Наверное, не имею на это право, в конце концов, она сделала всё ради своих дочерей, и это слишком сильно заметно, когда ведьмочка рассказывает о ней. Столько тоски, восхищения и тайного обожания в её голосе, что нет смысла не доверять Давине в этом вопросе, и просто склонить голову перед памятью той женщины, что родила мою малышку Дави.

Но её отец…

Он многое потерял по собственной глупости, и я довольно много прожил, чтобы понять одну истинность: жизнь — та ещё торговка, за всё ей надо платить, и взамен она вернёт ровно столько сдачи, сколько тебе задолжала.

Ни монетой больше, ни монетой меньше. Так что своё он наверняка уже получил.

— Почему ты молчишь, Садэр?

Мы лежим так достаточно давно, и мне даже показалось, что за это время мой личный человек успела уснуть, но нет… Ритм её сердца снова участился, и в коем мере я могу понять. Теперь мой ход.

Только откуда начать, чтобы не испугать тебя, малыш?

— Я думаю, Дави… Думаю.

Выдыхаю я и убираю руку с девичьей талии, чтобы позволить ей сменить позицию. Теперь она поворачивается лицом ко мне, кладет голову на мой локоть, рассматривая смиренно и спокойно, словно мы знакомы друг с другом триста лет.

То доверие, что вырывается бликами света через серый туман глаз, развязывает мне язык по-быстрее любых пыток.

— Моя жизнь неинтересна, малыш…

Качаю я головой, пытаясь в последний раз избавить себя от этой ноши — сказать ей правду о себе, но я знаю глубоко внутри, что этот манёвр — всего лишь обман самого себя. После её откровений я просто не смогу молчать, душа требует свободы.

— И всё же… Садэр, это часть тебя. Я хочу знать.

Она серьёзна как никогда раньше, и тем не менее я чувствую, как вторая мягкая ладошка отпускается на мою грудь, там, где бьётся сердце.

Ещё никто не был так близко ко мне, и никто никогда не будет.

— Я шаад, девочка. Сын шаада, внук шаада. Боец, воин, убийца, наёмник. Нас называют по-разному… Я был рождён, чтобы убивать, защищать и выполнять приказы, впрочем, как и все дети моего народа.

— А твои родители?

Её вопрос робок, и она не совсем уверенна, не ранят ли меня её слова. И это греет душу лучше любого рома.

— Шаады размножаются не ради семьи, а чтобы продолжить род, Дави. Ни у кого из моего народа нет дома, нет матери и нет семьи. Мы, как правило, дети от случайных женщин, которые, кроме первых девяти месяцев с момента зачатия, не участвуют в наших жизнях.

— Неужели все эти женщины бросают своих малышей лишь потому, что так велит их отец? Ещё сразу после рождения.

Её возмущение так искренне, и я могу удержаться от улыбки.

В ней столько жизни, искренности и теплоты, что хватит на весь мир. Но я тот ещё эгоист и собираюсь рыть зубами землю, но владеть этим чудом в одиночестве.

— Большинство отдавали сами младенцев, все же шаады связывались зачастую… со специфичными представительницами женского народа, — мда, чаще всего это были те самые куртизанки или девки с больших таверн. — Но были случаи, когда ребёнка забирали силой, но это очень редко.

От меня не укрылось, как девушка заметно погрустнела, но ощущение, как её тельце прижалось ко мне сильнее, ища тепло и поддержку, заставили продолжить рассказ, как бы сильно мне не хотелось.

— Отец сам воспитывает малыша?

Её вопрос был очевиден, но правда в том, что мой народ в целом остался заложником своего прошлого. Глупых, жестоких традиций, которые остались с тех времён, когда жили наши прадеды. Как и традиция мидаров.

Жуткие школы-храмы, где царил один закон: выживает сильнейший.

— Нет, Дави. Сразу же ребёнка отправляли в изолированные места, тайные дома для таких детей под опекой старших шаадов. Там кучей дети и росли, те, кто выживал, конечно…

Невесело хмыкнул я, вспоминая суровые правила и наказания за любую оплошность, а ведь под разнос попадали от пяти лет, и их никто не жалел.

— Там было очень плохо, да?

С замиранием сердца и болью в голосе спросила ведьмочка меня, будто ощущая мою боль от тех воспоминаний. И самое паршивое было то, что до того, как я в семнадцать пошёл на войну, то считал, что другой жизни и нет. Только там, среди мужиков разных рас, которым жёны отправляли письма, еду, тёплые вещи, я понял, что есть другая жизнь.

А женщина — не сосуд для размножения и продолжения рода, как нам вбивали в юные головы.

— Садэр?

Её голос потихоньку уволок меня из пелены воспоминаний, привлекая к ней внимание.

— Достаточно паршиво.

Криво усмехнулся я и прижал к себе крепче, будто призраки прошлого могли появиться из ниоткуда и забрать её у меня.

— А как же твой отец?

Интересный вопрос, на который я так и не нашёл ответ, спустя много лет.

— А мой отец… — пауза выдалась тяжёлой и грустной. — Я помню его плохо, лишь пару раз он приходил, когда я был ещё сопляком, и принёс мне трофейный кинжал, — он до сих пор у меня, что бы ни случилось, но это единственное, что осталось у меня от него. — А потом он уже не приходил… Никогда. Я бесился, ненавидел, но когда попал в спецотряд, нашёл нужных людей, а через них одинокую могилу на склоне горы с его именем, вырезанным на гробовом камне.

— Мне жаль…

Спустя минуту заговорила Давина, и мы оба замолчали. Пусть эти воспоминания — часть меня, и я шаад… Но я не хочу терять своё будущее лишь потому, что родился таким. Нет, я не отец, свою судьбу сам буду строить.

Но для этого сначала надо что-то закончить.

Не прошло и пяти минут, как она опять завертелась на кровати, пытаясь встать.

— Что случилось, малыш?

Я беспокойно сел рядом и наклонился к ней ближе, убирая темную прядь с лица на ушко. Растерянно покачав головой, она лишь рассеянно пытается улыбнуться.