Чтение онлайн

— Так отчего же ты, княгиня, хочешь уехать?

— Я уже сказала, — на сей раз Ланка не потупилась, а гордо вздёрнула подбородок, заставив себя глядеть великому князю прямо в глаза. — Там — мой дом. Здесь — у меня друзей нет!

Великий князь задумчиво покивал, глядя на вдову, потом, наконец, сказал, роняя слова тяжело, словно каменные глыбы:

— Ты — можешь уехать. Твои дети — нет.

И в этот миг выдержка, наконец, изменила княгине. С пронзительным криком она сорвалась с места, целя в глаза великому князю ногтями правой руки. А левая словно сама собой ухватила со стола нож — небольшой, мягкого железа, пригодный только для того, чтоб яблоко очистить альбо хлеба свежего отрезать. Ничего, и для иного сгодится.

Изяслав тоже вскочил с места, но ничего более не успел, только прикрыть глаза рукой от страшных ногтей. Удар Ланки пришёлся на рукав княжьего охабня, шитого золотом и жемчугом, по твёрдости сравнимого с медным наручем греческого стратиота. Рука княгини сорвалась, ногти вонзились в запястье Изяслава, брызнула кровь. И почти тут же, отдёргивая правую руку, княгиня ударила левой. Нож она держала обратным хватом, целила в лицо.

Но Изяслав был всё-таки мужчина. Воин.

Он был быстрее и сильнее.

Мелькнула перед глазами сталь, бросив зловещий — искрой — отблеск, князь шагнул вперёд, выкручивая руку княгине, наплевав и на вежество и на благопристойность.

Дверь с грохотом отворилась, ворвались слуги и теремные кмети, однако Ланка уже выпустила нож. Ноги подкосились от внезапной слабости, вдова осела на пол, хлынули слёзы.

Великий князь жестом остановил кметей и холопов, кивком головы велел им убираться. Холопы послушались вмиг — дело князя указывать, их дело — выполнять. Но кмети только озадаченно переглянулись, один из них нерешительно сказал:

— Княже…

Великий князь покачал головой и снова кивнул на дверь, начиная свирепеть в душе. Кмети вновь насупленно переглянулись и вышли, мешая один другому в двери.

Изяслав опять уселся в кресло, довольно разглядывая вдовствующую княгиню. Он сумел-таки сбить спесь с этой угорской гордячки — не зря полночи думал, чем бы её уязвить.

Ланка сидела на полу, спрятав лицо в ладонях, недвижно замерев. Повой слетел на пол, чёрные — воронова крыла! — волосы стыдно, не по-вдовьи рассыпались, укрыв лицо.

Изяслав ждал. Наконец, Ланка жалобно спросила, не открывая лица:

— За что?

Изяслав молчал, притворяясь, что не понял. Ему смерть как хотелось увидеть сейчас её глаза — есть ли в них хоть слезинка. Он не верил этому Евиному отродью ни на золотник, ни на полногтя, ни на резану.

— Почему я не могу забрать с собой своих детей?! — Ланка возвысила голос.

— Я не хочу, чтобы из них выросли смутьяны, — возразил князь, выбирая на блюде яблоко порумянее и покрупнее. — Они вырастут в угорских краях, а после приведут на Русь угорские рати — отцово наследство отбивать?

Ланка молчала, не порываясь возразить.

— Опричь того, они — русского княжьего рода, и потому они вырастут на Руси и получат столы во владение, — сказал Изяслав, с хрустом откусывая от яблока. — На Волыни альбо в Червонной Руси, рядом с угорской землёй. И ты сможешь видеть их, княгиня.

— Я хочу остаться, — сказала Ланка внезапно. Она опустила руки и глядела на великого князя сквозь спутанные волосы.

— Нет, княгиня, — холодно ответил Изяслав Ярославич, бросая недоеденное яблоко на стол. — Поздно. Ты хотела уехать — уезжай.

Ланка вновь замерла на несколько мгновений. Потом резко встала, откинула волосы с лица и глянула в глаза великому князю бешеным и неотступным взглядом.

— Добро же, — процедила она сквозь зубы. — Ты, Изяславе Ярославич, боишься, что мои дети смутьянами станут. А матери их лишая, не боишься, что они не просто смуту вадить — мстить тебе начнут?!

Пошла к двери, волоча за собой по полу повой. Остановилась на пороге.

— Попомнишь мои слова, Изяславе, — бросила Ланка зловеще.

И вышла, грохнув дверью.

Изяслав задумчиво проводил её взглядом, глотнул вина из серебряного кубка.

Он ей по-прежнему не верил.

Ланке досталась во всей этой некровавой войне самая горькая судьба. Сначала муж оставил её на Волыни, почти бросил ради Тьмуторокани. Потом Изяслав взял в заложники сыновей. Греки отравили мужа, оставили молодую княгиню вдовой. Дочь тьмутороканского тысяцкого отняла у неё посмертную любовь Ростислава, а теперь великий князь лишил её последнего — её собственных детей.

Теперь сани уносили её на закат, к Бескидам. А о том, что её пророчество, брошенное вгорячах, могло некогда исполниться, она сейчас и не думала.

Несмеян оборотился и (неведомо в который уже раз!) поглядел на дорогу позади.

Пусто.

Но ощущение нацеленного в спину копья (альбо того хуже — стрелы!) не отступало.

Висело за плечами, шептало в ухо назойливым неразборчивым шёпотом, шелестело обочь дороги голыми обледенелыми ветками.

Не отпускало.

А и сам виноват! — в который уже раз выругал себя Несмеян за самонадеянность. — Нечего было перед князем хорохориться — один-де пройду там, где и полк не пройдёт!

После того, как Витко привёз горькую и страшную весть о вырезанном Вышатичами посольстве Всеслава Брячиславича, князь вгорячах хотел было гнать в Тьмуторокань сам. С одной только младшей дружиной. Самому потребовать объяснений от Ростислава Владимирича. Но тут литва как раз пошла в набег на закатную межу, и князю пришлось скакать с дружиной туда. Он и отрядил в Тьмуторокань недавно испечённого гридня Несмеяна — донести до Ростислава своё слово. И не гонцом, а послом!

Несмеян немедленно возгордился. И до того возгордился, что отказался даже от посольской дружины. Понадеялся, что окольными тропами легче будет одному до Тьмуторокани проскочить и через северскую землю, и через Дикое поле. Да и то сказать-то — сильно помогла гридню Владею против Вышатичей его дружина. А будь один — глядишь и проскочил бы.

Хотя и то — вряд ли. Вышата Остромирич — вояка отменный, разбросал бы невод по степи — и в одиночку не уйдёшь.

Первое посольство, Владеево, шло обычным путём, благо стояла ещё осень, и водные пути до ледостава были ещё проходны: от Полоцка до волока лодьей, через волок, после снова лодьей вниз по Днепру до самых порогов. Была опасность, что Ярополк Изяславич в Смоленске альбо сам великий князь у Киева прехватят, да только ведь на лодье не указано, что то посол от Всеслава в Тьмуторокань едет. А по Руси пока что свободный проезд никому не запрещён, даже и с оружием — чать, у нас не ромейская империя, где подданным даже нож длиннее пальца дома иметь запрещают да без ситовника, префектом подписанного, полсотни вёрст не проедешь. Так до порогов и добрались. А уж от порогов, от Хортицы-острова, где Князь-Барс когда-то сгиб — горой. Степью, конным ходом до самой Тьмуторокани.