Чтение онлайн

Получается не каждый раз. Планшет, в ярости отбрасываемый через всю комнату, уже сильно истрепан. Иногда Морган просто ничего не хочет знать, не хочет использовать приспособление или не намерен выбирать… да мало ли что. Иногда, просто обезумев, отшвыривает его. Но… иногда и не отшвыривает.

Плям-плям.

— Морган, нельзя! — я несусь к нему через весь дом. Опять он залез в пианино и хватает молоточки. — Нет-нет, дружок. Так сломаешь молоточки.

Оттаскиваю его, но он снова склоняется внутрь инструмента, цепляясь теперь за мою рубашку, чтобы не упасть. Он явно считает, что я пришел помочь ему в его исследовании. Плям. Все начинается снова.

— Морган… — я сажаю его на фортепианный стульчик. — На пианино можно играть. Играй на пианино. И можно смотреть на молоточки. Но не хватай их.

Такая последовательность действий повторяется двадцать, тридцать раз каждый день. Он залезает в пианино — я его оттаскиваю. В этом нет злого умысла, нет никакого сопротивления: он снова приходит в восторг от работы механизма и тут же забывает две или три тысячи предыдущих вытаскиваний из недр фортепиано — ни о чем другом уже думать не может. Опираясь коленями на клавиатуру, просовывает голову внутрь пианино, рассматривая молоточки, демпферы, струны, колки.

Кажется, наступает передышка (не знаю, надолго ли), и он решает поиграть.

— Эта свинка пошла на рынок… — вместе с песней он барабанит по клавишам, — а эта свинка осталась дома-а-а… — разворачивается на стульчике, продолжая играть руками за спиной. — У этой свинки котлета… — Тут он подпрыгивает и садится прямо на клавиши, нажав одновременно целую октаву. — А у этой свинки ничего!

— Подожди. Морган…

Он уже прогуливается по клавиатуре — вверх-вниз.

— А эта сви-и-нка пошла до-о-о-мой.

Тут он поднимает крышку и снова хватает рукой молоточки.

— Морган, нет! — я, как обычно, сломя голову бегу через всю комнату. — Нет-нет, дорогой, нельзя…

Я не могу этого перебороть; что ж, надо попробовать к этому присоединиться.

— Подскажите, где музыкальный отдел? — спрашиваю у продавщицы в книжном магазине Пауэлла.

— Вас интересуют ноты?

— Нет. Настройка фортепиано.

Короткий озадаченный взгляд: мой вопрос явно нетипичен.

— Сейчас, мне надо найти, — наконец говорит она. Набирает что-то на компьютере, потом подает мне план этого огромного магазина, на котором отмечает оранжевым маркером крохотную секцию.

— Вот здесь. Берите карту с собой.

Отправляюсь в путь, и сперва все равно теряюсь — это ведь Пауэлл, здесь всегда так бывает. Но все-таки нахожу полку с книгами про пианино. Первым в руки попадается потрепанный экземпляр «Уход и реставрация фортепиано». Все книги про настройку пианино производят впечатление выпущенных еще при президенте Харди [60] ; ну и что, рассуждаю я, профессия настройщика старинная, и в ней мало что меняется. Любопытно, что во времена выхода этих книг среди настройщиков было много инвалидов; к этой профессии готовили в школах для незрячих — известно ведь, насколько чуткими к звукам могут быть слепые. Позднее, к середине двадцатого века, в настройщики стали готовить и аутистов — их чувствительность к тону звука и очарованность хрупкими механизмами делали их идеальными исполнителями этой работы.

Я прерываю поиски литературы о настройке. Рядом стоят несколько больших и красивых подарочных книг. Одна называется просто «Фортепиано», с огромными диаграммами на вклейке; рядом расположены другие блестящие тома, например, «Сто лет „Стейнвею“». Я перебираю их и пролистываю. Может, мне надо купить какое-нибудь побитое пианино на дворовой распродаже, снять с него панели и поставить, скажем, в углу комнаты Моргана, чтобы он мог наблюдать за работой механизмов, лезть внутрь и… нет, пока все-таки рано. Я выбираю большой том, посвященный тому, как делают пианино. Впрочем, и за остальными книгами я, скорее всего, еще вернусь. Почему бы и нет? Сосредоточенность на чем-то — это и слабость и сила: в вашей власти увеличить эту силу — насколько получится.

Не всегда фиксация на определенной теме оказывается продуктивной. Вот, скажем, одна из самых странных нью-йоркских историй — Дариус Мак-Коллум и его легендарные подземные «подвиги». Первый раз его арестовали в 1981 году, когда он изображал из себя проводника подземки. Рос он в Квинсе, около вагонного депо, к восьми годам целиком выучил схему нью-йоркского метро и бесконечно делал отметки о движении поездов. Он вертелся вокруг вагоноремонтных мастерских, обучаясь у старых работников сигналить, ремонтировать, водить поезда. Они, просто радуясь компании, давали ему униформу, ключи, подарили оранжевый аварийный фонарь — практически все, что он хотел. Работники любили его и считали своим.

«Своим» он, однако, не стал. Репутация самозванца не позволяла ему стать транспортным служащим. Попытки получить работу ни к чему не привели. При этом для сотрудников подземки, не подозревавших о том, что Дариус не один из них, он был совершенно убедителен как коллега, его очень любили за энтузиазм, с которым он иногда присоединялся к той или иной работе. Порой его просто-напросто звали на помощь. На каждый раз, когда Мак-Коллум попадался за вождением поезда, приходились десятки раз, когда это проходило незамеченным. Проведя несколько недель на разных работах — то водя специальный транспорт, предохраняющий дорогу от обледенения, то проверяя неисправное электрооборудование, то отправляясь в ночные командировки по проверке состояния путей, — он все-таки попался какому-то администратору. Всего Мак-Коллума арестовывали девятнадцать раз, причем самый последний привел его, как рецидивиста, в тюрьму строгого режима на пятилетний срок.

Так что теперь двадцать один час в сутки он содержится в одиночной камере: как несклонного к насилию и погруженного в свой внутренний мир, Мак-Коллума ради его же безопасности изолируют от других заключенных. Мак-Коллум повсюду в камере развесил мрачные самодельные таблички: «Поезд не обслуживается». Все, что ему надо, — это быть поближе к поездам. Пожалуй, он мог бы стать лучшим сотрудником нью-йоркского сабвея. Но, заявляет начальство метрополитена, другого выбора у них нет.

Порой — именно порой — дела могут идти и по более оптимистичному пути. У одной пары в Лос-Анджелесе есть сынишка, навязчиво озабоченный всем, что связано с мусором и его переработкой. Ему известны маршруты сбора мусора, марки и типы всех мусоровозов; эта тема преобладает в его разговорах. Так вот, договорившись с коммунальными службами, родители устроили праздник по поводу его семилетия как раз на местной свалке. «Лос-Анжелес Таймс» послала своего репортера посмотреть на это, в счастливом неведении относительно того, насколько особенным может оказаться этот мальчик. «Представления не имеем, откуда этот интерес взялся, — цитирует „Таймс“ его маму. — Началось это, когда ему было два года». Родители совершенно спокойно смотрят на то, что их ребенок может провести рядом с мусором всю жизнь — лишь бы это приносило ему радость.