Дебютантка
Шрифт:
– Так иди и хорошенько задай ей, Эллиот! Ты должна полностью…
Не дослушав окончания фразы, я вешаю трубку и открываю дверь. Легким покашливанием пробую привлечь внимание. Кем бы ни была эта особа, для прачечной она одета весьма экстравагантно: сверху что-то вроде длинного полупрозрачного кимоно с цветочным принтом, под ним – белый комбинезон, а на ногах – черные армейские ботинки на четырехдюймовом каблуке.
– Эй! Это мой порошок, – безапелляционно заявляю я в спину воришке. Та не оборачивается. Я машу руками, пытаясь привлечь ее внимание. – Прошу прощения! Ау! Я с тобой разговариваю! Порошок, которым ты пользуешься, мой. Его нельзя брать.
– Можно, ведь он стоял в общественном месте, – бросает она через плечо.
Проклятье, да кем она себя возомнила?
В обычных обстоятельствах я расслаблена и спокойна, но мгновенно достигаю точки кипения, если сталкиваюсь с неприкрытой грубостью. Я скрещиваю руки на груди, задираю подбородок и бросаюсь в атаку.
– Эй… овца. Мой порошок – не общественный, ясно? Я написала свое имя и номер комнаты прямо на коробке, видишь?
– А, так ты первокурсница, – вздыхает она, поворачивается и… Я влипла. Ее лицо… прекрасно. Его худобу и угловатость смягчают длинные пышные локоны и короткая растрепанная челка. На загорелом носу и щеках небольшая россыпь веснушек, а от взгляда ярко-зеленых глаз у меня замирает сердце. Оробев, я безотчетно провожу рукой по своим жирным, немытым волосам. Я только что выкрикнула оскорбление в прекрасное лицо этой женщины…
Незнакомка скрещивает руки на груди и напускается на меня.
– Объясняю один раз: оставленные вещи становятся общественным достоянием, даже если на них твое имя. Всем плевать. Если ты оставила ноутбук в общей комнате и отошла в туалет, а, вернувшись, не обнаружила его на месте, – сама виновата.
Я хочу крикнуть ей, что никому не позволю красть у меня стиральный порошок – качественный и дорогой, между прочим, – да только ее восхитительное лицо мешает мне поддерживать нужный градус гнева. Поэтому я стою столбом и перебираю в уме возможные возражения, которые поставили бы ее на место, а заодно продемонстрировали мой ум и находчивость.
– Да пошла ты, – наконец говорю я.
Согласна, не самый лучший вариант. Но сделайте скидку на то, что это мой первый день в колледже, а она полностью меня обезоружила. Всему виной ее лицо, и волосы, и скулы, и злополучные манящие губы. Черт… Вот бы прижаться к ним своими губами…
Девушка отворачивается к стиральной машине и прикладывает свою студенческую карточку.
– Не благодари, – бросает через плечо она, и я тут же снова завожусь.
– Не благодарить?! Может, я еще спасибо тебе сказать должна за то, что ты меня обокрала?!
Она складывает руки на груди и смотрит сверху вниз – не в смысле снисхождения (хотя, может, и в этом), а буквально, потому что на пару дюймов выше меня.
– Ты сейчас получила ценный урок о жизни в общаге. Большинство первокурсников проходят его только во втором семестре. Так что да – не благодари.
Ну все, сейчас эта самодовольная стерва получит.
Какое там: едва я открываю рот, чтобы оскорбить ее, мерзавка улыбается… Перед такой улыбкой невозможно устоять, и по всему телу бегут мурашки [17] . Я не шевелюсь. Запрещаю себе вестись на провокацию. Я знаю: если попытаюсь сказать какую-то гадость, с вероятностью девяносто девять процентов мой рот предаст меня, и я начну к ней клеиться. Поэтому пытаюсь выразить всю силу ненависти одним взглядом. Так мы стоим в прачечной, уставившись друг на друга, пока сигнал сушилки не разряжает напряжение. Девушка поднимает с пола пустую сумку для белья и с улыбкой на губах проходит мимо меня к двери.
17
Под мурашками я подразумеваю возбуждение, любовный пыл, страстное желание. Мы, Макхью, даже используем особый термин – «Мурашки у пташки». Реми придумала эту фразу в восемь лет. Однажды мы с Иззи спустились в подвал, где сестра в обнимку с подушкой смотрела какое-то шоу по телевизору. «Всякий раз, когда целуются эти пташки, у меня бегут мурашки», – сказала она. В тот момент и родилась легенда.
Вернувшись в комнату, рассказываю Люси о стычке.
– И как у нее наглости хватило?! – восклицает Люси, аккуратно раскладывая разноцветные пакетики чая на цветастую антикварную тарелку, а затем ставит ее на свой чайный столик. В дружбе мне нравится то, как друзья негодуют вместе с тобой из-за любого пустяка, даже если втайне думают, что ты слишком остро реагируешь. Здорово, что мы с Люси уже находимся на этой стадии дружбы.
– Да уж. Зато теперь мы знаем, что нельзя оставлять стиральный порошок в прачечной, – признаю я. Мой зад снова сигнализирует о сообщении от Реми.
Реми: Ты забрала свой порошок?
Эллиот: Еще бы!
Реми: Круто! мне нужно сходить с мамой в магазин за вещами к школе. поговорим на выходных?
Эллиот: Жду с нетерпением!
Реми: Скучаю по тебе, дылда!
Эллиот: И я по тебе, малявка.
Тоска по дому пронзает мне сердце, когда я смотрю на последнее сообщение Реми. Конечно, я скучаю по родителям, но это родители, и они порой допекают. Другое дело – младшие сестры… Разве можно по ним не скучать?
Люси осторожно подходит и садится рядом на кровать.
– Все хорошо? – спрашивает она ласково и участливо.
Я демонстрирую по-идиотски широкую улыбку:
– Да, отлично, просто замечательно.
– Знаю, мы едва познакомились, и все-таки очень хочу тебя обнять, – говорит Люси и пригласительным жестом широко раскрывает объятия. – Конечно, если ты не против, – добавляет она.
Обычно я не обнимаюсь с незнакомцами, но свою соседку я знаю уже два часа, и мы вместе ели крекеры дружбы, так что формально мы больше не чужие. Я киваю, позволяя Люси обнять меня, и оказываюсь в самых теплых объятиях за всю свою жизнь. Должно быть, похожие ощущения испытываешь, окунаясь в шоколадную ванну. Или обхватив облако. Я и не представляла, что объятия могут быть настолько приятными [18] .
18
Дело в том, что в моей семье почти никто не умеет обниматься, за исключением папы. Как будто у нас на это аллергия. Отбить пятерню, похлопать по плечу или спине, одарить многозначительным взглядом или едва заметным кивком – пожалуйста, но обниматься… Нет, к объятиям мы генетически не предрасположены. Я с детства к ним равнодушна. Не припомню, чтобы мы с Иззи когда-либо обнимались. Поэтому я рада обнаружить, что моя соседка – лучшая в мире обнимательница.
– Ух ты, – произношу я в пахнущие медом волосы Люси. – Мы перескочили стадию «узнать друг друга получше» и перешли сразу к «видеть меня в слезах».
Люси отпускает меня, и я уже скучаю по ее теплым объятиям. Я обмахиваю лицо и привожу себя в порядок.
– Где ты научилась так обниматься? Это были обнимашки восьмидесятого уровня.
– У меня шесть тетушек и двадцать два кузена, и все до единого любят обниматься, совать нос в чужие дела и нарушать личные границы. Мы собираемся по воскресеньям на семейные ужины.
– Могу ли я тоже рассчитывать на приглашение теперь, когда мы родственные души?
Люси смеется и качает головой.
– Имей в виду, что окажешься среди двух десятков любопытных армян. Тетушки насильно станут пичкать тебя борщом, горячо верующий дядя Стэн попытается процитировать Священное Писание, а бабушка будет тыкать в ребра и говорить, что ты слишком худая. Да, и младшие замучают тебя, пока ты не согласишься посмотреть, как они два часа играют в видеоигры.
– Люси. – Я беру ее мягкую ладонь в свою. – Возможно, это прозвучит излишне пафосно и чересчур интимно, но я никогда не откажусь поесть на халяву.
Я делаю глубокий вдох и чувствую себя уже лучше. Несмотря на выплаканную сегодня годовую норму слез, я в полном порядке. Мне хорошо.
– Чем займемся теперь? – спрашивает Люси.
В ту же секунду мое лицо загорается одной идеей.
– Давай пошпионим за нашими соседями?
Она смотрит на меня и усмехается:
– А давай.
Знаете, может, я тороплюсь с выводами, только, по-моему, уже пора с уверенностью признать: у меня самая классная соседка на свете.