Чтение онлайн

Началом будущих проблем стало формирование в СССР «бюрократического социализма». Управление не может терпеть расплывчатой ответственности. Собственность должна иметь конкретного распорядителя. Поэтому вопреки представлениям марксистов о роли трудящихся в обществе социализма, все управление в государстве закономерно сосредоточилось в руках нескольких тысяч управленцев. Бюрократией их делала замкнутость на своей системе. Подбор, продвижение по карьерной лестнице, реальная иерархическая зависимость, придавали им черты касты. Их власть лишь на бумаге зависела от народа, а на деле все решалось внутри группы.

Кроме того, система носила гипертрофированно «полувоенный» характер. Больше половины союзных республик не были представлены в Политбюро ЦК КПСС, но зато там всегда были зарезервированы места для министра обороны и председателя КГБ.

Но бюрократия есть во всех странах. Это неизбежное зло, определяемое необходимостью иметь профессиональных управленцев. Однако главной бедой социалистической системы была не бюрократия, как часто считается. Все же она поспособствовала выводу СССР на вторые роли в мировой экономике и первые — в международных отношениях, что нынешней бюрократии и бизнесу не по зубам в принципе. Роковым стало господство «трудовой теории стоимости». Один из ее постулатов гласил: цены определяются затратами труда. Мало того, что это затрудняло борьбу за снижение затрат при производстве товаров, но еще определяло политику цен. При социализме цена продукта, в соответствии с «теорией», определялась ее затратами (себестоимостью) и фиксированной торговой наценкой (например, 15 процентов). Считалось, что такая цена возмещает издержки производителя и дает возможность для расширенного воспроизводства. Но выяснилось, что теория серьезно расходится с жизнью. Предприятия плохо вписывались в скорости научно-технического прогресса. Им куда важнее была стабильность. Она позволяла из года в год выполнять спускаемый сверху директивный план и держать издержки на устоявшемся уровне. Ту роль, что в классическом капитализме выполняла конкуренция, при социализме функцию погоняла исполнял Госплан и другие государственно-партийные учреждения (Совет министров, Политбюро, аппарат обкомов и райкомов). Но одно дело бороться с объективными обстоятельствами, каковой была конкуренция, и другое — иметь дело с конкретными людьми, от которых зависели плановые задания по выпуску продукции, снижения затрат, численности работников и т. п. Возникла практика выбивания ресурсов (фондов) и корректировки плановых зада- ний. «Толкачи» стали важными фигурами в системе функционирования советского хозяйства. Но хуже всего было искажение ценовых пропорций, этих важнейших индикаторов производства и распределения, что привело к такому «неустранимому» явлению советской жизни как дефицит.

В Советском Союзе десятилетиями проводилась политика замораживания цен. В соответствии с «теорией трудовой стоимости» считалось, что цены при социализме расти не должны, наоборот, они обязаны снижаться, потому что при научно-техническом прогрессе должны сокращаться издержки производства. То было грубейшей ошибкой. Стоимость производства росла, и тому были объективные причины. Если сто лет назад миллион был огромным капиталом, то ныне для организации серьезного производства необходим миллиард. Другое, что еще большими темпами, чем стоимость производства, растет производительность труда. Вся эта динамика отражается в ценах. Цены — не улица с односторонним движением. Их движение «вниз» и «вверх» экономике необходим как воздух.

Экономические законы, подобно законам природы, универсальны, хотя могут отличаться в своих проявлениях в зависимости от среды. «Социалистические» экономические законы не отменяли инфляции (роста издержек производства, что отражалось в «обесценивании» денег), а значит, необходимости изменения цен. Но раз считалось, что цены при социализме какие-то особые, кардинально отличные от рыночных, то они не служили индикатором спроса для хозяйствующих субъектов. Хотя владелец новых «Жигулей» сразу же мог перепродать свою машину за 7 тысяч рублей, но государство упорно продавало их за 5,6 тысяч, создавая очереди и теневой рынок. В результате, Советский Союз получил перманентный дефицит на многие товары и, одновременно, придавленную инфляцию. Официально ее не было вовсе, ведь это признак капиталистической экономики! Однако она была, и «социалистическая» инфляция стимулировала развитие теневой экономики, одновременно подрывая трудовую мотивацию и нарождающийся социалистический образ жизни. Со временем все большая доля товарообмена стала осуществляться, минуя обычные каналы оптовой и розничной торговли, пока магазины не опустели почти полностью. Зато когда в январе 1992 года цены были отпущены, товары сразу вернулись в места своей законной реализации — в магазины.

Механизм советской теневой торговли был прост и основан на перепаде цен. Цены в государственной торговли были существенно занижены по сравнению с имеющимся платежным спросом. Изменение цен допускалось в централизованном порядке. Выходило постановление Совета министров СССР, по которому объявлялся новый прейскурант на ту или иную группу товаров. Такой порядок объяснялся необходимостью поддержания равновесия между запланированным объемом выделяемых народному хозяйству ресурсов и объемом плановых денежных средств на их оборот. Но так как динамика экономики значительно опережала решения по изменению цен, то возникал разрыв между реальным спросом и наличным предложением. Так укоренилась основная проблема советского образа жизни: как достать дефицит? Естественно, что работники торговли и распределительных органов (Госснаба, отделов сбыта предприятий) имели существенное преимущество в получении, а значит, и реализации дефицита. Но перепродажа в крупных размерах каралась по статьям спекуляция и незаконное предпринимательство как уголовное преступление, поэтому приходилось вступать в особые отношения с представителями МВД и партийных органов. Так возникла системная коррупция, приобретшая при Брежневе всесоюзные масштабы. Можно вспомнить кинофильм «Берегись автомобиля» и подсудимого Деточкина с его криком души: «Ведь воруют, граждане судьи, много воруют». Но показанное в фильме «воровство» было связано именно с реализацией дефицита.

Насколько далеко зашло дело, показала чистка, предпринятая новым руководителем государства Ю. В. Андроповым. Связи арестованных директоров торгов и крупных магазинов вели к партийным чиновникам и даже руководству МВД. На номенклатуру вновь дохнуло репрессиями. Лишь быстрая смерть Андропова (он пробыл на посту Генерального секретаря всего 16 месяцев) частично сняла эту угрозу. Но стала ясна альтернатива: или продолжать жить под страхом наказания или заканчивать с социализмом. Правящий класс СССР выбрал последнее, сделав ставку на «рыночную экономику».

Приход рынка означал, что теперь можно торговать дефицитом безбоязненно и спокойно вкладывать деньги в оборот, а также хранить их в нормальных банках. (Арестованный в 1983 г. первый секретарь Бухарского обкома Каримов хранил деньги и золото на сумму в несколько сот тысяч рублей в трехлитровых банках на заднем дворе дома.) Но сам дефицит, а значит легкий источник дохода, в годы «перестройки» был сохранен «изящным» способом — цена на отпускаемые предприятиями товары остались твердыми, а их реализацию сделали рыночной. Собственно, вся «перестроечная» экономика была основана на этом узаконенном уголовном преступлении — легальном воровстве государственных ресурсов. Такая практика привела к дезорганизации экономической жизни страны. К 1990 г. доход с каждой сделки достигал 300 %, а в 1991 г. в связи с инфляцией нормой стала прибыль в 500–800 %. Если тонна стального проката на заводе стоила порядка 300 рублей, то на сотнях открывшихся биржевых площадках ее продавали за несколько тысяч. Один вагон металла (64 тоны) приносил не менее 100 тыс. руб. прибыли (при средней заплате рабочего-металлурга в 300–500 руб. в месяц). А если имелась возможность продавать по десятку вагонов ежемесячно? Точно также обстояло дело с автомобилями. Б. Березовский «заработал» свои первые капиталы, покупая «Жигули» по госцене и продавая по рыночной, имея в среднем двухкратный навар с каждой проданной машины. Люди становились миллионерами за несколько месяцев, а те, кто выходили на внешний рынок, то — миллионерами долларовыми.

Почему-то экономисты и до сих пор вспоминают про пустые полки магазинов времен перестройки, не объясняя, что на самом деле никакого дефицита не было. Он был создан искусственно. Если автомашину стоимостью в 20 тыс. долларов продавать по 10 тысяч, эта модель моментально станет дефицитом. Такие автомашины исчезнут из продажи, а у салонов возникнут длинные очереди. Люди будут с ночи бегать на перекличку и писать номера на ладонях, но товар будет уходить с «заднего крыльца». Лишь цена спроса может ликвидировать дефицит. Товары ныне находятся в свободной продаже не потому, что многократно увеличилось их производство (как раз наоборот, производство с советских времен сократилось), а потому что их продают по цене платежного спроса. Тогда зачем до сих пор рассказываются байки времен «перестройки» про то, что в 1991 году «муки оставалось на четыре дня и надвигался голод»? Может, дело в некомпетентности наших экономистов, до сих пор не понимающих законов рынка? Нет, суть в другом (хотя уровень многих «ведущих» экономистов и впрямь был невысок, ибо карьеру сделали на административном поприще). Они прекрасно знали о существовании закона спроса и предложения и сейчас, и тогда. Дело в «политике». Политика разрушения была столь выгодным делом, что тайна перестройки хранится и поныне намного лучше военных секретов, а в качестве завесы конструируются мифы, как это сделано в «культовой» книге российского либерализма «Гибель империи» Е. Гайдара.

Перед заинтересованными кругами стояла задача как можно дольше тянуть с реформой цен. Декларируемая причина — забота о малоимущих, которые могу пострадать от неизбежного увеличения цен. От такой логики странным образом сникали академики экономических наук, как только они попадали во власть. В их перечне проведения немедленных преобразований реформа ценообразования сразу отодвигалась на второй и третий план. Бывший член Политбюро, экономист по образованию,

B. А. Медведев писал в мемуарах: «В правительственных проектах явственно прослеживалась тенденция к затягиванию сроков осуществления ценовой реформы…» (Медведев В. В команде Горбачева. Взгляд изнутри. — М.: Былина, 1993. С. 50). Медведев встретился с элитой экономической науки тех лет, и по его утверждению «я убедился: большинство из них пришло к выводу, что реформу ценообразования в ближайшее время проводить нельзя. Последний разговор состоялся 6 ноября (1987) с участием Абалкина, Петракова, Шаталина, Куликова и Ожерельева. По сути, я оказался в изоляции… Я без обиняков назвал такое мнение коллег отступничеством» (там же. С. 55).

Почему прежние руководители государства не отпускали цены, понятно — запрещала идеология строительства коммунизма. Но почему это не сделало руководство, выбравшее рыночный путь, ведь они дефицитом из-под полы не торговали? Тем более этим не занимались академики от политэкономии. Однако чтобы довести «перестройку» до логического конца бюрократии надо было избавиться от социализма. Единственный способ — дискредитировать его, что и было сделано. Помимо мощного идеологического наступления в прессе по методике «чехословацкой весны 1968 года», проводились необходимые экономические мероприятия.

Задним числом многие потом заявляли, что они были за реформу цен, вот только к их мнению (в том числе Медведева) не прислушивались. Зато страницы газет были заполнены статьями тех, кто доказывал, что надо подождать, ибо народ пострадает от роста цен. Позиция Горбачева была также определенной. Его помощник А. С. Черняев записал в дневник весной 1989 года слова шефа: «Думаю, что, если бы мы на это пошли люди очень быстро отказали бы в доверии политике, которая начинается с того, что залезает к ним в карман..: Все равно с реформой ценообразования мы опоздали на двадцать лет. Так что два-три года погоды не сделают» (Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. — М.: Прогресс-Культура, 1993. C. 294). Вопрос: что будет через два-три года Горбачевым не задавался…