Чтение онлайн

– Еще мне в забегаловке подали несъедобный салат…

– Молчи… – зашипел Калинин, оглядываясь на заложников. – Необязательно пускать в ход оружие только из-за того, что тебе подали вонючий салат…

– А тебе такой раз подавали?

Шивцов в бешенстве рванул Калинина за ворот рубашки.

– Подавали. Остынь. Подавали чаще, чем можно подумать. – Калинин не вырывался, он, как мог, спокойно смотрел в мутные глаза Шивцова. – К черту, Витя! Надоело скотство. Обрыдло.

Он случайно перехватил взгляд Ксюши.

Странный оказался у Ксюши взгляд. Нездешний, безмерно удивленный, убитый, отвращение в нем читалось, тоска. А может, так казалось из-за размазанной по лицу краски. Калинин злобно усмехнулся. Она потрясена. Актриса. Шлюха в боевой раскраске. Ну, трахнул ее какой-то охранник на глазах перепуганной толпы. Впервые подставлять себя? Могла бы расслабиться, схватить кайф, сама ведь расстегивала ширинку охраннику, сама орала: «Возьми меня, Саша!» – будто секс со мной ее защищал. А я не могу быть защитником, я не могу быть другом. Отныне я уже никому не могу быть другом. Я выше этих банальностей. Я шел к такому моменту всю жизнь. Теперь у меня другое назначение. Новая эстетика. Вот база. Я больше не человек. Я – автомат, фиксирующий прекрасные и ужасные события. И нет в мире более благодатного материала для Новой эстетики, чем перепуганный человек…

– Знаешь, что тебя ждет за стенами этой галереи?

– Тюрьма, наверное, – буркнул Шивцов.

– И все? Никаких вариантов?

– А какие еще варианты?

– Не будь дураком. Ты выйдешь отсюда любимцем публики!

– С чего вдруг?

– Да с того, что знаменитостям позволено все.

Калинин наклонился к Шивцову, заговорил быстро, торопливо.

– Когда обычный человек стреляет в другого, – заговорил, – это называется убийством. С его мотивами разбирается суд. Но если в человека стреляет знаменитость, к тому же стреляет осознанно, заранее просчитав все последствия, это уже не преступление, а творческий акт!

– Знаменитость, – Шивцов искривил губы. – Я даже рисовать не умею.

– А что умеет фон Хагенс? – Коротким взмахом руки Калинин призвал в свидетели толпящиеся вокруг мумии. Заложников он не замечал, они его не интересовали. – Разве фон Хагенс снимает фильмы или пишет полотна? Да нет, ничего такого. Он просто экспонирует мумии! Ему и вкуса не хватает, сам видишь, понамотал кишок, придурок. Создатель нового направления в искусстве должен мыслить, Витя. Мыслить, а не танцевать и не петь арии. Создателю нового направления в мировом искусстве совсем не обязательно что-то уметь. Не рисовать, не писать, не вышивать крестиком. Нужно уметь выдвигать концепции…

– Это тебе Ведаков с толку сбил?

– Забудь Ведакова, – впервые огрызнулся Калинин. – Ведаков – бездарность и неудачник.

– Но про умение выдвигать концепции болтает он…

– Плохо болтает, раз никого не заинтересовал.

– Все равно…

Шивцов хмуро потер виски.

– Ты ведь Андрея повторяешь…

– Это неважно, – Калинин улыбнулся. Подлый тепленький страх еще держался где-то в подсознании, но Калинин уже поймал, уже держал Шивцова в руках. – Видишь, мыслить не так уж трудно. Пробелы в твоих знаниях я заполню.

– В камере, что ли, не будет времени?

– Забудь про камеру, Витя. Думай не о тюрьме, не о химии. Думай о чудной вилле, которую ты отгрохаешь на Рублевке, или в Ницце, или где-нибудь под Лондоном в зеленом местечке. Учись мыслить в нужном направлении. Ты прав, Ведаков умеет болтать. Он неплохо болтает иногда. Только ведь он, как фон Хагенс, остановился, не сделал главного шага.

– А ты сделаешь?

– Мы сделаем.

Шивцов медленно огляделся.

Непонятно, что он подумал. Может, сравнил тесную камеру будущей тюрьмы с кровавым бассейном, перед которым валялся убитый им человек.

– …концептуальное искусство, Витя, – быстро шептал Калинин, – потому так и называется, что стремится передать исключительно идею, а не образ. Доходит? – голос Калинина становился напористее. – В концептуальном искусстве можно использовать все. В нем нет ничего запрещенного. Мрамор, бронза, золото. Какая разница? Дерьмо, отбросы, живые человеческие тела. Дело во вкусе. Фон Хагенс называет свои мумии «художественно препарированными», а на самом деле они просто изуродованы. Фон Хагенс хотел шока, мы с тобой хотим восприятия…

– Мы с тобой? – переспросил Шивцов.

– Вот именно. Мы с тобой… – было видно, что Калинин решился. – …мы с тобой, Витя, сделаем следующий шаг. Именно мы с тобой. Фон Хагенс использовал для инсталляций завещанные ему или купленные тела людей, а мы устроим грандиозный перформанс с участием живых… временно живых людей, – подчеркнул он. – Тех людей, которым еще только предстоит стать телами… Помнишь, что такое перформанс? Ну да, искусство акций, производимых художниками перед зрителями. Банальную акцию с захватом заложников мы превратим в грандиозное явление мирового искусства! Новая эстетика в действии. Доходит?

– Дурость, – сплюнул Шивцов.

– А беседа с Христом не дурость?

– Капитан из «Антитеррора» может все, что угодно пообещать – работа у него такая.

– В «Антитеррор» дураков не берут. Он обещал.

– Все равно дурость.

– А ты не пытайся думать за других. Капитан обещал, пусть у него и болит голова. Чем абсурднее требования, тем проще они доходят до толпы. И средствам массовой информации чрезмерные требования всегда нравится. – Калинин осторожно присел на скамеечку служительницы и вытянул раненую ногу. – Мы – творцы, Витя. Мы не насильники. Привыкай к этой мысли. Мы с тобой показываем всему миру, каким образом может прийти в мир новое учение. Абсолютно новое. Уже через месяц мир забудет имена всех этих неудачников, – он холодным взглядом обежал заложников, – но миллионы и миллионы людей запомнят тот факт, что ты один из многих униженных и оскорбленных захотел поговорит с Христом…

– А о чем мне с ним говорить?

– Как это о чем? Об искусстве, конечно!

Шивцов поморщился, потер ладонью виски.

– Похоже, ты всех держишь за дураков, Сашка?

– Не всех, но многих. А ты… сомневаешься?

– Не знаю…

Положив обрез на колени, Шивцов обхватил голову.

Боль, казалось, уже оставившая его, вновь вернулась, крепко обожгла мозги, накатила с новой силой. Калинин искоса поглядывал на карабин. Шивцов за него и не держится. Вот он в двух шагах. Дотянуться, выхватить? А потом? Прощай мечта? Может, расстрелять Витьку?

Калинин колебался.

Тоже красиво. Ложится в концепцию.

Но мелко, мелко. Он скосил взгляд на заложников.

Перемазанный кровавой краской охранник смотрел на него так, что даже губы у него тряслись. «Давай, сука, – тряслись губы охранника. – Ты же не в наручниках. Хватай карабин, не медли!»

Можно, пожалуй.

Но никто не запечатлеет исторический момент.

А тоже недурственное полотно. «Расстрел террориста». Вспышка, грохот, визг. Крупно – окровавленные лица на фоне бассейна…