Чтение онлайн

Женщины… Часто я любил саму возможность быть влюбленным, ощущать себя нужным, желать кого-то — и упивался этим желанием. Иногда такая любовь ставила меня на колени, иногда заставляла прыгать выше головы. Это всегда любовь к любви, к иллюзии, к искре. Она превращалась в слово, слово за слово — претворялась в историю, история становилась временным счастьем. Я видел, как женщины меняются: приходили — вселенной, исчезали — воспоминанием. Ни одна из этих страстей не была тем маяком, что мог пробить насквозь мрак между реальностями. Потому что в этих отношениях всегда есть мера — мера эгоизма, мера расчета, мера страха быть отвергнутым. Истинная любовь не знает меры, я не сразу это понял.

Любовь к брату, может быть? Тут — совсем другое. Это штука простая, неровная, но упрямая, как веревка на перетягивание: вы тянете в разные стороны, но по-прежнему держитесь за один канат.

Мой брат — антипод: чуждый характер, иной путь, другая скорость реакции. Мы ссорились, спорили, терялись на месяцы или годы, а потом, стоило встретиться, будто не расставались никогда. Любовь к брату не требует слов; она — как кость, вросшая в плоть и плоть на себе нарастившая: можно ли ее вынуть без боли? Это скромная, устойчивая, недосказанная любовь. Это не маяк, а подспорье, страховка. Приятно знать, что никогда не останешься последним на этом празднике жизни, где иногда раздают слишком горькие призы.

Любовь к ремеслу, делу, призванию? Вот, пожалуй, единственное, что никогда не обманывало меня. Писательство: моя форма бессмертия, моя одержимость и проклятие.

Когда пишешь много лет, слова начинают сниться. Иногда они иголкой лезут под кожу, иногда — становятся купелью, где можно утопить свои страхи. Писательство — это фантомная боль: не пишешь неделю — ноет в висках, замыкает рот. Тут любовь — слияние, подчинение, зависимость. Когда я пишу, я свободен и в рабстве одновременно. Любовь к делу строгая, требовательная, иногда разрушительная. Это маяк для тех, кто не боится остаться в одиночестве. Плыть к нему можно вместе с текстом, который все равно придет к финалу — хочешь ты или нет, но он не выведет в реальность, он самый нереальный из всего.

Я вспомнил день, когда впервые увидел дочь. Она не смотрела на меня — новорожденные дети так не делают. Зато я стоял и смотрел, как она дышит, как будто она перестанет, если я отвернусь, и я не мог отвернуться. Я смотрел на нее долго и удивлялся тому, что я причастен к ее красоте. С тех пор все изменилось.

Я думал, любовь к дочери эволюционирует так же, как остальные мои любови: постепенно разгорится, вспыхнет инерционно, потом — ослабеет тлеющим костром привычки. Но я ошибался. Все чаще я испытывал дикий, животный страх, что с ней что-то случится, я боялся отпускать ее одну — в садик, к бабушке, в школу. Я пытался все предусмотреть, но она все равно падала, болела, плакала и обижалась. Да, любовь к дочери не требует ответа. Она не продается и не вымаливается; она есть априори, плоть от плоти. Такую любовь невозможно забыть. Любовь к дочери — это уверенность, что ты существуешь, и существуешь не зря, и все, и более того — ты уже навсегда продолжаешься в ней. Не потому, что пишешь хорошо или зарабатываешь достаточно, не потому, что здоров, силен или уважаем. Ты нужен ей, потому что только ты можешь обнять, защитить, успокоить во сне. Ты — ее маяк, а она твой.

Вдруг я понял: не маяк мне надо искать вовне, он — в этом простом доверии, в этом акте безусловной привязанности, который срабатывает вот так безапелляционно и на всю жизнь. Я — почти единственный свидетель ее начала, она — будущий свидетель моего завершения.

Да, я перебрал все виды любви: к дому, который учит покою; к городу, который внушает силу; к детству, где можно прятаться вечно; к бабушке, разрешившей любить себя; к маме, которая ждет моего звонка; к женщинам, чья любовь как праздник, сменяющийся одиночеством; к брату, чья любовь незаметна, но нерушима; к делу, что требует времени и дарит вечность. Все это этапы пути, лестница, карта размеченных территорий.

А истинная любовь — она здесь. В ней нет расчета, нет ожидания отклика, нет ни малейшего требования что-либо получить взамен. Быть для нее всем кажется абсолютно естественным, и, если она забудет меня, я перестану быть. Она — мой маяк.

Глеб перебирает в памяти лица, как четки, слова, жесты — и видит: все это не то. Он был взрослым, опытным, остроумным, измученным, тщеславным… Но только когда держит ее ладонь — маленькую, теплую, чужую и свою, — он становится наконец человеком — полностью. Глеб останавливается.

Он вышел за пределы своего романа, маршрут перестроен, и нужно вернуться в гранки.

Тренькает телефон. Как давно ему никто не писал — огромную вечность. В этом измерении некому писать. И сегодня суббота.

Глеб смотрит в телефон. Сообщение с незнакомого номера:

«Папа, когда ты приедешь?»

Глеб смотрит в телефон. Нужно двигаться дальше. Она ждет его там — и да, думает Глеб, в той версии реальности тот Глеб — он ведь должен там быть? Он же не исчез совсем, без следа? Он ведь остался там? Кто-то же должен был там остаться, чтобы ответить на сообщение? Чтобы приехать.

«Скоро, — отвечает Глеб. — Скоро приеду, моя звездочка».

«Фу, пап, — моментально приходит ответ. — Ну я ж не маленькая».

Глеб не знает, маленькая она или нет.

Он помнит чувство страха и чувство любви, а больше — совсем ничего. И поэтому нужно вернуться.

Глеб достает из шкафа вещи. Они чистые, аккуратно сложены и выглажены домработницей. Пахнут стиральным порошком и спреем для глажки. Глеб сбрасывает вещи в большой мешок: белые рубашки вместе с черными брюками, джинсами, футболками и так далее.

Глеб идет в прачечную.

Сегодня там оживленно, он подходит к единственной свободной машине. Вытряхивает в ее жерло свои (или не свои) чистые, наглаженные вещи. Засыпает порошок. Машина заводится, начинает шуметь и вибрировать. Перекидывает барабан из стороны в сторону, распределяя нагрузку.

Глеб садится, наблюдает за вращением барабана и думает о том, что будет с ним после перемещения. С ним — с тем, кто сидит сейчас в этой прачечной. Он выгрузит вещи, положит в мешок и пойдет домой, выбросив из памяти полностью эти дни. И только его домработница, когда будет снова гладить все эти вещи, заметит сама себе:

— Странно, я уже гладила это все на прошлой неделе…

Глеб смотрит в стеклянную дверь барабана и смотрит в стеклянную дверь барабана он смотрит в стеклянную дверь барабана и просто проваливается в шум, дрожь и тьму между мирами.

Глеб пишет:

Теперь Егор идет на работу с удовольствием, бежит туда бегом, радуясь каждому новому дню, и только Жюстиан омрачает радость — бесит, ужасно бесит. Егор думает взять и набить ему морду, он в деталях представляет себе это, думает позвать его разобраться во внутреннем дворике, среди пустых ящиков и мешков с мусором, но потом смотрит на свои руки, сжатые в кулаки, и видит тонкие запястья, тыльную сторону ладоней с выступающими тонкими венами, пальцы, увенчанные кровавым маникюром, и решает, что нужно найти исполнителя. Нет, не киллера, конечно, как в криминальной драме, не бандита, всего лишь друга. Приятеля, который сделает это за него. И даже не изобьет, возможно, Жюстиана, а просто притворится ее парнем, чтобы тот понял: место занято, шансов нет.

Елена идет в прачечную. Там должно быть полно одиноких, растерянных (и нищих, добавляет про себя Елена) мужчин. Замечательное место (думает Елена), почти как библиотека. Такой же потенциал для бессмысленных знакомств. В прачечной в этот час немноголюдно. Елене и не нужно, чтобы было как в автобусе в час пик, нужно только осмотреться и выбрать подходящего. Сначала она видит мужчину, который кажется ей знакомым. Елена вспоминает, что встречала его здесь в первый день после превращения, точно, они еще перекинулись парой фраз. Она даже подается к нему, но он не обращает на нее никакого внимания, просто смотрит в упор на стиральную машину. Когда Елена пытается заговорить с ним, мужчина, не оборачиваясь, останавливает ее жестом.