Чтение онлайн

Тление и запустение царят в этом, забытом людьми жилище смерти и нескоро еще жизнь, как кажется, коснется его своим дыханием.

Выбравшись за город, мы поехали мимо бывших наших бастионов и неприятельских траншей и батарей. В ложбине между двумя возвышенностями, посылавшими друг другу смерть и разрушение из нескольких сот орудий, лежит городское кладбище с небольшой при нём церковью, сохранившейся и во время осады. Дорога, окрестные холмы и балки, усеяны небольшими белыми камнями. Кругом глухо и безлюдно — ни одного строения, ни одного деревца до самого монастыря.

Среди такой пустынной мертвенности, вид вновь строящейся обители производит самое отрадное впечатление. Жизнью и трудом веет от этих простых, незатейливых, деревянных святых ворот, у которых мы не нашли, однако, ни привратника, ни толпы нищих, ни толпы торговцев, — этих атрибутов каждого сколько-нибудь значительного русского монастыря. Отодвинув низенькую на колесцах рогатку, заставлявшую проход во святых воротах, мы вошли на двор монастыря и пройдя несколько шагов вперед по неширокой песчанистой дорожке, очутились перед новым, весьма красивым двухэтажным домом настоятеля. Налево, в некотором расстоянии от дорожки, виднеется небольшая монастырская церковь, построенная во имя семи священномучеников в Херсонессе епископствовавших, а за нею далее — братские кельи и другие монастырские постройки. Направо же высится закутанный в леса новый Владимирский собор. Монастырский двор не велик, но содержится чисто и опрятно. Перед домом настоятеля разведен маленький садик с клумбою цветов и небольшой беседкой. Труд, забота и попечение о развитии и благосостоянии обители выказываются на каждом шагу.

Узнав от одного из монастырских служек, что архимандрита Евгения нет дома, мы отправились ко вновь строящемуся храму. Храм сооружается по плану профессора Гримма, под наблюдением архитектора М. Ю. Арнольда, из громадных тесаных плит белого Инкерманского камня, с мраморными по фасаду колоннами [41] . Это будет здание простое, но вместе с тем величественное и чисто в русском стиле; оно занимает площадь в 304 квадратных сажени, и будет состоять из двух этажей. Высота его с крестом около 19 сажен. Нижний этаж возведен над остатками стен церкви, в которой великий князь Владимир воспринял св. крещение, а верхний предназначается для богослужения. С чувством немого благоговения осматривал я остатки стен этой древней базилики. Внешняя форма их представляет образец византийского стиля. Алтарь церкви выдается наружу полукруглым выступом, стены сложены из грубо обтесанных желтоватого цвета, больших камней, между которыми местами виднеются обломки колон, вероятно, какого-либо еще более древнейшего храма. Вышина сохранившихся стен от полу: со стороны алтаря и входа достигает — семи, а в прочих местах — не более трех-четырех футов.

В небольшом расстоянии от вновь строящегося храма виднеются следы еще двух отрытых церквей, а вокруг их и несколько в сторону, между громадными глыбами камней, обтесываемых для нового собора, известочных творил, бревен, воротов и груд мусора, попадаются обломки древних колонн, карнизов, крестов — как будто с этого должно начаться объединение древнего мира с идущим к нему навстречу новым.

С высоты верхней площадки лесов я обозревал территорию «гордого, изящного и славного» Херсонеса. Мне хотелось определить положение: и главной его улицы — Аркаса, шедшей, как известно, от западных ворот по южному краю города и поворачивавшей потом на северо-восток, и главной городской площади с её храмами и дворцами, и дворца княжеского, «обширного как город», и знаменитой городской стены, с её башнями и рвами, начинавшейся у Черной речки и шедшей немного выше Инкермана до самой Балаклавской бухты, и не менее знаменитых водопроводов. Но исполнить этого, к сожалению, я не мог, так как на поверхности земли никаких следов их существования (кроме отрытых при раскопках следов церквей) уже не оказывалось. Время всё уничтожило и только одно вечно неизменное море также, как и прежде, во время славы и могущества Херсонеса, кипит и пенится у его крутых каменистых берегов. Всё также мерно и безустанно, одна вслед за другой, несутся волны на эти выдающиеся береговые выступы, мыски и крошечные каменные островки, и прядают высоко с шумом, покрытые пеной, как белоснежной пеленой, и дробятся и рассыпаются тысячами брызг. А там, вдалеке, где море как бы сливалось с густой яркой синью горизонта, прозрачная светло-зеленая масса волн, чуть-чуть колеблясь, вспыхивает под златисто-белесоватыми лучами осеннего солнца, и горит, и блестит багрянцем, чернью и серебром.

В тот же день, под вечер, я совершил поездку по линии бывших севастопольских укреплений нашей стороны. На Малаховом кургане я пробыл довольно долго. Вот что занес я там, на память об этом достопамятном вечере, в дневник свой 20 ноября 1874 года.

На Малаховом кургане. С благоговением склоняюсь пред тобою, Холм исторический, священный, славный холм, Свидетель мужества, геройства, чести, долга, И памятник всех дел, свершенных ими здесь. Земля вокруг тебя вся вспахана огнем И пропиталася до недр людского кровью. В надежде отстоять твердыню дорогую И с него родину от вражьего вторженья, Здесь пали легионы наших Леонидов, Приняв на щит удары полчищ полумира И грудью мощной отразив их ярый натиск, Здесь русские костьми легли богатыри. При залпах тысячи громаднейших орудий, Под огненным дождем свинца и чугуна, В дыму и пламени негаснувших пожаров, Под смертный хрип и стон истерзанных людей, Здесь триста сорок дней разыгрывалась драма, Которой целый мир, дивясь, рукоплескал. Герои Сарагоссы, Трои, Карфагена, Вас, севастопольцы, едва ль не превзошли… Здесь не был просто бой — боролися гиганты, Тут рыцари дрались, сойдяся в поединке, Тут крики слышались: «стреляйте вы, мы — после»… Смерть проносилась, но не было победы: Антей не побежден, когда его пята Касается земли, как матери и силы… Изуйте ж пози здесь, пришельцы-пилигримы. Зане то место, где стоите вы, есть свято! С каким волнением и трепетным желаньем, Пришлец издалека, рвался я мыслью видеть Тебя, мой дорогой и сердцу близкий холм, И вот я, наконец, у твоего подножья. Вокруг немая тишь, безлюдье и пустыня, Известка, глина, грязь и глыбы плитняка — Всё исковеркано, изрезано и взрыто, Как будто волны здесь морские в бурном взмете Окаменели вдруг под взглядом чародея. Осенний теплый день склоняется к закату, Последний солнца луч, луч поздний и холодный, Под легким облачком, гонимым ветерком, Как резвое дитя, играет и бежит По ямам и буграм изборожденной почвы, И где то там вдали теряется и гаснет… Почтительно как сын, с главой непокровенной, Я поднялся на холм, который силы вражьи С таким неистовством громили день и ночь, В который брошено так много бомб и ядер, И на который глаз людских, дивясь, смотрело Едва ль не более, чем смотрит с неба звезд… Вот башня — памятник, где наши командиры, Отцы седых дружин, как бы зеницу ока, Блюли им вверенный самой судьбою пост. Вот славный тот блиндаж, где старый лев Синопа, Окончив свой обход по линиям огня, Беседовал с детьми своими — моряками И оживлял в них дух и веру в одоленье. А вот — колодцы мин с их мрачным лабиринтом Подземных галерей, воронок, душников, Где русский наш Вобан с таким искусством вел Подземную войну с противником достойным. Вот место, где ядро Корнилова сразило, Вот здесь Панфилов пал, а здесь Нахимов славный, Смертельно раненый, окончил славно жизнь. О! сколько горестных и жгучих вспоминаний В нас будит этот холм своим живым рассказом. Взволнованный, в слезах, всхожу на вал кургана, Вокруг раскинулись в нестройном беспорядке Ложбины узкие, овраги, балки, кручи, Останки батарей, руины грозных верков, Окопов всяческих, люнетов и траншей; На западе заря сгорела, гаснет отблеск, Земля оделась прозрачной серой дымкой, И звездочки зажглись на синем склоне неба. Пора бы и домой, но я еще стою, Смотрю и думаю, о прошлом вспоминаю… И вот передо мной как будто восстает Не мертвый нынешний, но прежний Севастополь, С его стальной стеной недремлющих штыков, В огневом поясе грохочущих орудий. Идет в разгаре бой, кровавый страшный бой, Из-под густой зловещей черной тучи дыма, Застлавшей горизонт, не видно даже света, День превратился в ночь, ночь ужаса и страха, Орудия, мортиры, ружья, штуцера, Стреляя залпами и порознь, превзойти В убийственной борьбе стараются друг друга. Снаряды сыплются — как частый крупный град, Чугун, свинец и медь валятся словно с неба, И места нет вблизи, где б человек, укрывшись, Спокойно мог сказать: «теперь я безопасен»… Смерть носится как вихрь и косит жатву крови, И бешеным её порывам нет конца. Ей кажется, что мир ей отдан весь на жертву, И мечется она безумно там и здесь, И новых тысячи любимцев избирает, Меж тем как раненый, истерзанный, избитый, Напрасно ждет ее и молит, словно блага, Перста холодного её прикосновенья. Везде лежат тела — и лошади, и люди: И трупы целые, и части, члены трупов Смешалися с людьми, в которых тлеет жизнь, И человек живой завидует умершим. Один глоток воды дороже полумира, Последняя мольба в борьбе за жизнь о нём; Здесь бледные уста сомкнулися с молитвой, Тут вопль проклятия колеблет жгучий воздух, Страдалец чуть дыша, коснеющей рукой, Чтоб жажду утолить, щепоточку травы, От крови влажную, вокруг себя срывает… Но бой колеблется, враги зовут резервы, И вот они спешат, усиливая бег, Им нужно во время прибыть, чтобы ворваться В заветный бастион — венец их всех усилий; Уже полк за полком, как вал завалом в море, Несутся, буйные, вперед неудержимо, — И вот ударились о каменный утес, И вспять отпрянули, лишь брызги волн, да пена Взлетели высоко и пали в те же волны, Окала не дрогнула, утес не шевельнулся… Еще удар, другой, и масса волн громадных В напоре яростном уж хлещет чрез утес, Но каменная грудь скалы не подалася… Хвала тебе во век, бессмертный ваш Хрулев, Ты к «благодетелям» о выручке воззвал, И с ними бросился и выручил победу. Но тени падают… и только Горчаков Со свитою своей стоит еще у бухты, Как в тот несчастный день, когда твердыня пала, И перед ним войска, в молчании проходили. Всю тяжесть этого жестокого паденья Он вынес на себе, достойный наш стратег, И, гордый правотой своей в дни тяжких бед, Он лег вблизи своей разрушенной твердыни, Как будто говоря: «за это я отвечу»… Меж тем ночь южная спускается всё ниже И кроет синей тьмой, как пологом, окрестность. С душой, пополненной печали и тоски, Я земно кланяюсь тебе, курган Малахов, Вестминстер доблести и храбрости и славы, — Угрюмый, как вокруг природа, — Партенон: Твое бессмертное геройское паденье К развитью нашего величья послужило…

На другой день утром я посетил севастопольский музей, устроенный в пожертвованном графом Тотлебеном доме, а вечером на четырехвесельном катере ездил на Братское кладбище. В день же отъезда из Севастополя осматривал городской собор, в котором погребены павшие при защите адмиралы Корнилов, Нахимов и Истомин. Но тетрадка, в которой были записаны впечатления виденного, утратилась, — и я не считаю себя вправе профанировать чувства, теснившие тогда грудь, на память. Поэтому, обрывая рассказ на половине, заношу для памяти оставшееся доныне непонятным впечатление погребения праха трех адмиралов отдельно от князя М. Д. Горчакова, генерала С. А. Хрулева и других достославных вождей, улегшихся запросто среди курганов и братских могил товарищей по защите падшей твердыни на «Братском кладбище» северной стороны. Ведь там преданы земле все убитые и умершие от ран и болезней воины-защитники, как пехотинцы, так и моряки. Зачем же выделены эти три героя? Зачем отчуждены они от тысяч других храбрых и храбрейших? Неужели в этом могло выразиться какое-либо особенное им отличие?.. Но, оставляя в стороне суждение о том, не могу не заметить, что всякому русскому человеку горячо любящему свою родину и дорожащему её славой и справедливостью, гораздо приятнее было бы видеть нею тесную дружную родную семью защитников Севастополя — похороненною рядом на одном зеленом предгорье «великой нивы смерти».

Князь Александр Леонович Дадиан, известный своими несчастьями, как очистительная жертва тех традиционных порядков, которые в доброе старое время существовали в управлении полковою хозяйственною частью на Кавказе, родился в 1801 году, в наследственном имении симбирской губернии, сенгилеевского уезда, где у его родителей было до 1000 душ крестьян, и получил отличное по тому времени домашнее воспитание. По словам лиц, коротко знавших князя, это был человек высокого образования, характера мужественного и непреклонной силы воли.

Дадиан поступил на службу подпрапорщиком лейб-гвардии в Преображенский полк в 1817 году; в 1821 г. произведен в прапорщики, а в 1825 г., в чине поручика, назначен адъютантом к генерал-адъютанту Паскевичу [42] .

Он участвовал в войнах: персидской 1826–1827 г. и турецкой 1828–1829 г. и экспедициях против горцев 1830, 1831 и 1832 годов. В 1827 году, граф Паскевич-Эриванский удостоил его поручения донести императору Николаю о взятии Тавриза, за что Дадиан произведен в капитаны, а в 1829 году он был послан в государю с донесением о сражении при Коинлы и взятии турецкого лагеря и трех-бунчужного паши в плен, за что произведен в полковники и назначен флигель-адъютантом его величества.

В конце того же 1829 года, он получил в командование эриванский карабинерный (ныне 13-й лейб-гренадерский его величества) полк.

Дадиан был женат на дочери командира отдельного кавказского корпуса, генерал-адъютанта барона Розена, Лидии Григорьевне Розен.

В 1837 году, во время посещения императором Николаем Кавказа, по донесению находившегося в Тифлисе для выработки положения об управлении закавказским краем, сенатора барона Гана о злоупотреблениях в Эриванском полку, князь Дадиан, лично государем, при разводе 24 сентября, в Тифлисе, на Мадатовской площади, был лишен флигель-адъютантского звания и отправлен в Бобруйск, где и находился под судом, с содержанием в каземате арестованным, до 1840 года.

Между тем, флигель-адъютанту Катенину [43] , было повелено: сделать инспекторский смотр полку и произвести формальное следствие о действиях Дадиана, с тем, чтобы донесение Катенина служило основанием суждению военного суда. По суду оказалось следующее:

1. Войска кавказского корпуса были обязаны устраивать штаб-квартиры для себя собственными хозяйственными средствами, получая только без платы лес из владельческих дач и обывательские подводы для подвозки к месту построек разных материалов. Сверх того, с целью облегчения войск кавказского корпуса в устройстве полковых штабов, было разрешено им, кроме штатных подъемных лошадей, иметь еще рабочих волов, на покупку которых употреблялись деньги из отпускавшихся на устройство штаб-квартир, и иногда из экономических полковых сумм. На этом основании Эриванскому карабинерному полку были отведены частные земли около Тифлиса для рубки леса и сенокошения. Дадиан продовольствовал накошенным сеном не одних полковых лошадей и быков, но и собственный скот и конский завод свой, а зимою довольствовал скот полкового маркитанта и других лиц, не платя за излишнее сено денег владельцам земель; церковные же земли начал он распахивать и под посев хлеба.

2. Для надзора за конским заводом и скотоводством своим, Дадиан употреблял 8-мь унтер-офицеров и до 100 человек рядовых, а для прислуги в доме и при хозяйственных заведениях держал у себя 4-х унтер-офицеров и 36 человек рядовых, из которых одного (камердинера) произвел в унтер-офицеры за расторопность по фронту.

3. Дадиан, взяв на себя заготовление провианта для полка, постройку мельницы и возведение разных зданий, употреблял нижних чинов в работы и перевозки, частью без платы, частью за малое вознаграждение.