Чтение онлайн

– В отстой попали, теперь долго ждать будем, – сообщила уборщица, становясь рядом.

Обе женщины были примерно одного возраста, а в институте уборщица проработала даже больше – в советское время здесь за любые, даже самые ничтожные места люди держались, ведь работать за этим жёлтым забором было и престижно и выгодно. Сейчас же всё складывалось так, что старший научный сотрудник теряла работу, а уборщица, напротив, осталась востребованной, даже более того, арендаторы обещали ей доплачивать от себя. Раньше, проучившаяся около двадцати лет, Валентина Павловна стояла на социальной лестнице на много ступеней выше, едва осилившей восьмилетку уборщицы. Тем не менее, именно уборщица, на правах старой знакомой Валентины Павловны, вдруг стала взахлёб вспоминать минувшие советские времена, обращаясь в основном к Карнаухову, видимо считая его одним из "тузов" фирмы-арендатора:

– …Ведь как у нас тут было… Такой институт был… Всё порушили дерьмократы чёртовы, … А снабжение какое было, не выходя за проходную любые продукты…, – по выражению лица уборщицы становилось ясно, что продуктовое изобилие институтских кормушек в те годы умиляло её больше всего.

– Ну, и сейчас с голоду не мрём, – с лёгким раздражением прервала ностальгические стенания Валентина Павловна.

– Что сейчас, сейчас везде одно и то же, только деньги выкладывай, а тогда только у нас было, и только для своих и всё со скидкой.

Постукивание сапогами не помогало. Валентина Павловна достала из сумочки платок и отвернулась. Пока утиралась, её рассеянный взор скользил по унылой бело-серой площади, чёрной чугунной голове. Эту голову сотрудники института именовали между собой башкой. По замыслу создателей и заказчиков она, огромная, монументальная должна была олицетворять высшую форму разума.

Карнаухов проследил за взглядом Валентины Павловны, и уже не стесняясь присутствия уборщицы, спросил, кивнув на Голову:

– Так ты что же, хочешь сказать, что не он бомбу сварганил? Зачем же тогда именно его голову тут поставили?

– Что?… Ах да …Да нет, бомбу-то под его руководством, но понимаешь… – Валентина Павловна убрала платок, посмотрела на копающуюся в хозяйственной сумке уборщицу и, досадуя на саму себя, – ну чего она боится, ну услышит и услышит – закончила мысль, – …в той же Америке, наверное, никому не пришла идея вот так же поставить голову Оппенгеймера где-нибудь в Вашингтоне или Нью-Йорке. А ведь они оба учёные примерно одного уровня. Понимаешь, нельзя ровнять Оппенгеймера с Эйнштейном, Ферми, Резерфордом и им подобным гигантам. Ведь это совсем разные уровни научного интеллекта. Сделать ту же бомбу, когда у тебя есть результаты многолетних фундаментальных теоретических исследований, это не так уж сложно и здесь вовсе не обязательно быть гением. Просто надо иметь достаточно квалифицированную команду и средства, что обеспечивает государство.

– А у Курчатова что, были все эти фундаментальные исследования? – задумчиво спросил Карнаухов потирая ухо.

– Даже более того, у него были и американские разработки непосредственно по бомбе.

Слышал, у них был учёный, который передал многие секреты по атомному проекту нашим?

– Да, что-то такое припоминаю.

– Ну вот, а ты говоришь голова. Руководить он умел, средства выбивать, и конечно требовать, так что люди на износ работали. И себя конечно тоже не жалел, но голова… Хорошая голова, но не более того, с головами Тамма или Ландау эту голову равнять нельзя, – Валентина Павловна вновь полезла за платком, она явно простыла.

– А почему же его, а не этих главным бомбу делать назначили, – не сдавался Карнаухов.

– А почему Гагарин первым полетел, а не Титов или Нелюбов?

– То есть как?… Ну, наверное, готов был лучше, – неуверенно ответил Карнаухов.

Валентина Павловна, уже не убирая платка с улыбкой покачала головой:

– А я думала, что вы в Армии более информированы были.

– О чём информированы? – не понял Карнаухов.

– Гагарин по анкете лучше всех подходил для исторического полёта, – наставительно произнесла Валентина Павловна.

– А Курчатов он что, тоже из фезеушников, всем советской власти обязан был, в общем, по анкете подходил? – недоверчиво усмехался Карнаухов.

"Игра" пошла на встречных курсах и Валентина Павловна опасаясь, что их могут услышать вновь посмотрела на уборщицу, но та, не находя в их споре ничего для себя интересного отвернувшись, смотрела в сторону ожидаемого появления автобуса. К остановке постоянно подходили люди, но они были не знакомы Валентине Павловне и тоже не проявляли интереса к их разговору.

– Нет, но из всех имеющихся на тот период в распоряжении власти физиков, он подходил более всех. Ну, разве могли они во главе такого проекта поставить еврея Ландау, или бывшего меньшевика Тамма?

– А разве они не оба евреи?

– Тамм русский, – увидев в глазах Карнаухова недоверие, Валентина Павловна заговорила с ударением, – Игорь Евгеньевич Тамм – великий русский учёный, настоящий русский и, если бы не дурацкая засекреченность и инициированное большевиками замалчивание его научных достижений, его имя сейчас было бы известно не меньше имени Ломоносова! К твоему сведению и Эйзенштейн русский и Сахаров, а Мейерхольд немец, и Рихтер тоже немец!

– Про Сахарова я и сам в курсе, а при чём здесь Мейерхольд и Рихтер?

– А притом, что мы сами почему-то всех своих гениев с нерусскими фамилиями автоматом причисляем к евреям, а это далеко не всегда так, – в голосе Валентины Павловны ощущалась некая смесь негодования и ревности.

– Ну ладно Валь… ты это… не особо волнуйся, может ты и права. Я, признаться, над этим раньше как-то не особо задумывался… Эйзенштейн говоришь русский?… Никогда бы не поверил, внешность у него уж больно… – Карнаухов поскрёб затылок и задумчиво замолчал.

Когда автобус, наконец, пришёл, на остановке собралось уже столько народа, что все еле втиснулись в большой «Икарус». Карнаухов получил от своей «землячки» столько «сытной» информации, что переварить её сразу не мог. К тому же ему предстояло отчитываться перед шефом и рядом эти мысли плохо уживались в его голове.

Зажатая в автобусе, Валентина Павловна не ощущала давления и не реагировала на движения толпы пассажиров: она стояла с полузакрытыми глазами и как бы продолжала бессловесно разговор с Карнауховым. Она мысленно отвечала на так и не последовавший от него, но не раз, задаваемый самой себе вопрос: "Ну а твоя голова, голова отличницы, золотой медалистки, лучшей ученицы грайвороновских бараков и окрестностей… чего стоит, по истинному, гамбургскому счёту?" И отвечала, мысленно выплёскивая то, что уже давно копилось в сознании: "способность к учёбе и способность к научным изысканиям это не одно и то же, и далеко не каждый успешный школьник, студент и даже аспирант способен на истинные открытия и изобретения". Увы, она сама поняла это слишком поздно. Для осознания справедливости прогноза своей учительницы понадобились десятилетия тщетных усилий, крушение честолюбивых замыслов, напрасная трата энергии, здоровья, душевных сил, пренебрежение личным в угоду работе… Возможно, Валентина Павловна смогла бы стать достойной помощницей какого-нибудь по настоящему одарённого учёного, но таковых, она тоже это, наконец, поняла, не так уж много рождается, и ещё меньше проходят, объявленный самой жизнью конкурс на способность состояться. Зачем всё это, зачем лишать себя детства, юности, радостей жизни… если в итоге становишься всего лишь пожилой бабой, при тех же, что и у всех прочих бабьих интересах: семья, дом, магазин, рынок?…

В "Икарусе" стало заметно свободнее – возле метро выходило большинство пассажиров.

– Валь, я пошёл, завтра увидимся, – Карнаухов махнул на прощание рукой и вышел.

Валентина Павловна машинально кивнув в ответ, продолжала диалог с собой: "А действительно ли ты собиралась "двигать науку", или ещё что-то? Что?… Получить высокооплачиваемое место, отовариваться в закрытых институтских распределителях?… Нет, это не главное, главное было вырваться из барака, из придонного круга… И тогда появится возможность встретить спутника жизни из интеллигентной или номенклатурной, начальственной семьи, живущей где-нибудь в центральных районах Москвы. Ведь именно таких молодых людей было много в самых престижных ВУЗах, куда ей дорогу открывала медаль. И ещё… ещё очень хотелось ездить за границу, общаться с зарубежными коллегами, посмотреть мир… И как приложение, некий обязательный рефрен красивой и звучной песни (то бишь жизни), научная работа, открытия, испытания… но обязательно с последующими званиями, наградами, премиями…" Ей казалось, что ко всему этому откроет, осветит путь сияние её золотой медали.