Чтение онлайн

Да! Да! Благодарю! Я и буду голодать на здоровье. Читали историю КПСС? Нет, старую! Там многие голодали и, заметьте, с успехом. А один доголодался до самых высоких постов и говорил с грузинским акцентом. Он уже, правда, умер и тут только выяснилось, что голодовки были напрасны. Но ведь это почти через 40 лет. Ничего, лучше жить 40 лет на коне, чем без щита. Я лучше поживу, а потом, уже после смерти, пускай говорят:

– Во, он-де голодал и поэтому умер. Пусть говорят хоть в сумасшедшем доме. Мне хватит этих 40.

Зовут на прогулку. Там опять они, они - это люди, которых зовут не иначе, как "больной" и обращаются ласково, до ужаса ласково. Пойду. От судьбы не уйдешь! Ни от своей, ни от мировой. Тем более, что наши судьбы, как две большие параллели.

Вот лексикон! Надо запомнить и все встанет на место: мы называемся "чума", а есть еще "алкоголики". Вот и все. Надо же как просто.

На улице слякоть, гололед. Где-то ругаются шоферы и матерятся падающие женщины, а мужчины (не падающие) вовсе и не подают им рук, а стараются рассмотреть цвет белья или, того хуже, ничего не стараются, так идут и стремятся, не упасть стремятся. Упадешь, и тебя никто не поднимет сам упал, сам вставай. Закон, вагон, полигон, самогон, ветрогон, алкогон и просто "гон".

– А вы знаете, я ведь начальник Галактики. Это очень, очень много. А вы, ну что вы?

– А я - начальник Вселенной.

– Этого не может быть, Галактика - это и есть Вселенная. А тут не может быть двух начальников одновременно.

– Извините, я позвоню домой. Мария, это я! То же ты? Да? А кефир? Я не могу без кефира, все кругом смеются, что я без кефира. Жду!

– Так вы утверждаете, что Галактика и Вселенная - одно и то же. Позвольте заметить вам, что это не так. Это все равно, что, ну... Галактика - это только завтрак, зато Вселенная это много завтраков, обедов и ужинов в течении неограниченного времени. И я начальник всего этого, так что прошу вас отойти и не мешать. Меня ждут дела.

Каждый человек может делать то, что хочет и не хочет его начальник. Есть такой закон. А если нет начальника, то и закона нет, и человека, следовательно, нет. Ничего нет. Есть дома, окна, машины, а больше ничего. Нуль. Один всемирный нуль, как бублик, который никто не съест, потому что он не бублик вовсе, а нуль. Нуль. Хватит, так нельзя. Врач запретил мыслить такими громадными категориями. Можно сойти с ума и... тогда прощай: гололед, метро и пивные, тогда все время одно это: психи, врачи, телевизор и много завтраков, обедов и ужинов, то есть - Вселенная. Сгинь! Сгинь! Сгинь! Нечистая сила! Нечистая сила - это грязный Жаботинский. Есть такое сравнение. Сгинь, грязный Жаботинский.

Вот еще был такой сарай. Двое пили, пили и все пропили с себя и с окружающих. С окружающих их семей: отцов, матерей, жен, детей. Это с деток-то! Изверги! Дети-то ведь ручонки тянут, зябнут, есть просят, а им и во двор-то похулиганить выйти не в чем. А они пропили все в дым, в лоск, в стельку, в дупель, в усмерть и еще в бабушку твою бога душу (Маяковский). Душегубы! Словом, вопрос возник, как быть, что пить. Нечего пить, потому что не на что купить и грабить боязно - дадут по морде и бутылку на сдачу посуды отберут. Один, который старше и трезвей, говорит: - пошли кровь сдавать, четверной эффект: уважать будут и три сотни дадут, и четыре. Пошли. Одному - р-раз иголку в руку и качают, и качают. Насосом в две руки. Он - хлоп, и в обморок, не вынес равнодушия. Ни тебе уважения и - трехсот. Оказалось, откачали на сотню. Они две бутылки купили, пьют и плачут. А друг говорит: - твою кровь пьем, Ваня! Кровь людская не водица, она - водка, Ваня, водка она - кровь, ничего более.

– А ты всегда, Вася, кровь мою, не водицу пил. Пил и не закусывал. Кровопиец ты и есть. Сволочь ты и нет тебе моего снисхождения. Получай, говорит, руку-то поднял, а ударить не может - ослаб. А тот и не слышал ничего - спал. На сосисках спал и кровь даже не допил. Может пожалел! А?

Когда профессор под охраной дельфина двинулся вперед по коридору, ведущему в океанариум, пришедший в себя труженик науки хотел было взять на себя инициативу и уже потянулся даже к кнопке. Вот! Сейчас - одно нажатие и сработают вмонтированные в мозг электроды раздражения, и идущий сзади парламентер ощутит приятное покалывание и уснет. И все уснут и можно будет немного поразмыслить над случившимся, а потом уже бить во все колокола, и запатентовать, и пресс-конференции, а потом - домик с садом, и уйти в работу с головой, и - исследовать, исследовать, резать их милых и смотреть, как они сами вдруг... Мысли эти пронеслись мгновенно, но вдруг голос, именно голос китообразного пропищал:

– Напрасно стараетесь, профессор. Наша медицина шагнула далеко вперед, электроды изъяты. Это ваше наследие вспоминается теперь только из-за многочисленных рубцов на голове и на теле. Идите и не оглядывайтесь.

Они остановились у входа, над которым горела надпись: "Вход воспрещен посторонним и любопытным", ниже еще одна: "Добро пожаловать!", а уж совсем внизу мелко: "Наш лозунг - ласка и только ласка, как первый шаг к взаимопониманию".

Дверь распахнулась и глазам профессора предстало продолжение его страшного сна. Боже, какое это было продолжение! Весь океанариум кипел, бурлил и курлыкал. Можно было даже различить отдельные выкрики, что-то очень агрессивное и на самых высоких нотах. Три полосатых кита - любимцы города, - которые до того, до случившегося, мирно выполняли балетные па, поставленные лучшим балетмейстером и любимцем животных одновременно, эти три кита океанариума, как бы забыв всякие навыки, кувыркались и бились в стены, но все это весело и как-то даже ожесточенно весело.

Все дельфины-белобочки сбились в кучу и, громко жестикулируя, нет, жестикулировать, собственно, им нечем, громко крича, на чистом человеческом языке, ругали его, профессора, страшными словами, обзывали "мучителем людей", то есть дельфинов, а кто-то даже вспомнил Освенцим и крикнул:

– Это не должно повториться!

Один обалдевший от счастья дельфин, прекрасный представитель вида, которому, видимо, только что вынул электрод собрат по...
– да! да!
– по разуму (теперь в этом можно не сомневаться), этот дельфин делал громадные круги, подобно торпеде, нырял, выпрыгивал вверх, и тогда можно было разобрать: "Долой общение, никаких контактов..." - и еще что-то. Дельфины-лоцманы пели песню "Вихри враждебные" и в такт ныряли на глубину, потом выныривали, подобно мячам, если их утопить и неожиданно отпустить, и затягивали что-то новое, видимо уже сочиненное ими, какой-то дельфиний гам, нет - гимн, разлился вокруг:

Наши первые слова: "Люди, люди, что вы!"

Но они не вняли нам - будьте же готовы!

Вся баскетбольная команда перекидывала мяч через сетку, специально в нее не попадая, и от этого находилась в блаженном идиотизме, что видно было по их смеющимся рожам. Кругом царила картина хаоса и какого-то жуткого напряжения, даже ожидания.

Хорошо, что толстые стены заглушали этот живой треск, писк, доходящий до ультразвука, но что, если вынести наружу? Там ведь акулы и кашалоты, касатки и спруты... бр-р. Профессор даже сжал зубы. Во всем хаосе этом, среди всей этой культурной революции только одно существо было невозмутимо и спокойно. Это был служитель. Он сидел, нет, он стоял, словом, он как-то находился в пространстве и невидящими глазами смотрел вокруг.

– Что с вами? Вы сошли с ума! Идите сейчас же спать. Я побуду с ними вместо вас, я послежу за ни...

Профессор услышал сзади позвякивание трезубца и вспомнил, что следить уже, собственно, не за кем и, если уж кто за кем следит...

– Как вы смели оскорблять животных! Боже! Он опять забылся. Какой-то дельфин юркнул к борту, нажал на датчик и в ту же секунду служитель бросился на профессора, выхватил у него, оторопевшего, челюсть из рук и растоптал ее прямо на глазах на дорожке у бассейна. Это категорически воспрещалось, и профессор все понял. Они сделали с ним то же, что мы до этого сделали с ними. Они вмонтировали в него... какой ужас. Да, и за такой короткий срок исследования, и научились управлять... кошмар!

– Да? А почему же это не было кошмаром, когда все было наоборот? Пропищал над ухом тонкий голос, но этот голос показался профессору уже противным.
– Ну! Ответьте!

Он резко обернулся, на уровне его головы стояла морда одного из трех китов (он, конечно, опирался на двух других).

"Так! Это совсем худо! Эдак они научатся передвигаться по суше", машинально подумал профессор.

– Конечно, и очень скоро, - голос принадлежал киту.

"Никогда не думал, что у такого милого животного будет такой противный голос", - опять подумал профессор.