Дело академика Вавилова
Шрифт:
Подлинное возвращение Николая Ивановича в поток отечественной науки и культуры тянулось долго и, по существу, не завершено до сих пор. Друзьям ученого, которые прежде боролись за его жизнь, пришлось выдержать новый бой — за доброе его имя, за право говорить правду о его судьбе.
Первая после семнадцатилетнего перерыва книга Николая Ивановича увидела свет в конце 1957 года. В ту же осень в Москве и Ленинграде состоялось несколько скромных мемориальных вечеров: вавиловцы отметили 70-летие учителя. Заметки по этому поводу появились в таких малораспространенных журналах, как «Известия Тимирязевской сельскохозяйственной академии» и «Бюллетень МОИП». Прошло еще три года, прежде чем группе ленинградцев (П. А. Баранов, Ф. X. Бахтеев, Е. Н. Синская, Д. В. Лебедев, С. Ю. Липшиц) удалось преодолеть барьер молчания и выпустить в свет научный сборник, посвященный 70-летию Николая Ивановича. Сборник явственно отразил эпоху, когда замалчивать Вавилова стало уже непристойно, но вполне приличным считалось искажать правду о нем. Так, профессор П. А. Баранов, член-корреспондент АН СССР, вынужден был написать о смерти своего друга следующее: «Николай Иванович прожил всего 55 лет. Он скончался 2 августа 1942 года (?) в год тяжелых испытаний нашей Родины, боровшейся с нашествием жестокого врага» (??!). Выпустить сборник в свет можно было в 1960 году только ценой такой вот полулжи.
И все-таки это издание — крупная победа научной общественности. Впервые после смерти Вавилова на поверхность пробился ручеек личных обращенных к нему чувств. Член-корреспондент АН СССР Павел Александрович Баранов назвал свою вступительную статью «Обаяние ученого».
«Если бы меня спросили, что было самым характерным в Николае Ивановиче Вавилове, что больше всего запоминалось в его образе, я, не задумываясь, сказал бы: обаяние. Оно покоряло с первого рукопожатия, с первого слова знакомства. Оно источалось из его умных, ласковых, всегда блестящих глаз, из его своеобразного, слегка шепелявящего голоса, из простоты и душевности его обращения.
Обаяние Николая Ивановича не было мимолетным, временным, связанным с минутами его хорошего настроения, с творческим подъемом, с удачными решениями той или иной задачи… Нет, оно было постоянным, редкостным даром, привлекавшим и радовавшим души людей, встречавшихся на его пути. И все же не в глазах, не в голосе, не в простоте обращения был источник обаяния Николая Ивановича. Все это внешнее лишь удивительно адекватно отражало внутреннюю, душевную красоту и мощь этого человека».
Так о Вавилове никто публично не говорил уже 20 лет!..
Не станем, однако, обольщаться: сборник, выпущенный ничтожным тиражом, с пугающе мудреным названием прочитали, вероятно, лишь несколько сотен самых близких к Вавилову людей. Чтобы вернуть ученого народу в подлинном смысле этого слова, следовало издать собрание его сочинений, опубликовать популярную биографию, напечатать классическую книгу о путешествиях по пяти континентам. Между тем в московском издательстве, где охотно выпускали в ту пору книгу о Вавилове-физике, и слышать не хотели о брате его биологе. «Еще не время», — отвечали писателю, рискнувшему предложить творческую заявку на эту тему. Профессор Николай Родионович Иванов, старый вировец, беспредельно преданный памяти учителя, часами рассказывал мне о тех препятствиях, которые в конце 50-х годов и в начале 60-х чинились на пути пятитомного собрания сочинений академика Н. И. Вавилова. Тень Лысенко все еще витала над издательствами, пугала рецензентов. Многократно без всякой причины застопоривался весь процесс редактирования, печатания. Но Баранов, Бахтеев, Лебедев, Иванов и другие вавиловцы не ослабляли натиска. На собственные деньги перепечатывали они вавиловские работы, «приватно» делали для собрания сочинений рисунки, фотографии. Они разыскали бесследно исчезнувшую в 1940 году рукопись книги «Очаги земледелия пяти континентов» (описание путешествий Николая Ивановича по Азии, Европе, Африке и Америке за 25 лет). Четвертый экземпляр рукописи по счастливейшей случайности сохранился у бывшей машинистки-стенографистки ВИРа А. М. Мишиной. Мужественная женщина, пережившая все тяготы эвакуации из блокированного Ленинграда, сумела спасти не всю книгу, а лишь небольшую ее часть. Но опубликовать и эту часть в 1962 году стоило немалых трудов.
…Недоверчивый читатель может подумать, что автор сгущает краски: так ли уж пристально следил Лысенко за общественной реабилитацией Вавилова и так ли упорно мешал ей? Какое ему, собственно, дело до вавиловских книг, вавиловской посмертной славы? Конкурент был вовремя убран с пути, Лысенко извлек из этой смерти всю необходимую выгоду. Какая беда, если мертвый лев получит свою долю заслуженной славы? Он ведь все равно мертв… Казалось бы, все так, но тем не менее Т. Д. Лысенко до конца своих дней болезненно переживал каждое доброе слово о покойном президенте ВАСХНИЛ. В 1962 году, предвидя, что подлинная биография Вавилова вот-вот появится в печати, он инспирировал появление фальшивой биографии Николая Ивановича. В этой книжке, полной небылиц и ошибок, нет ни одного слова о таком решающем в жизни Вавилова событии, как биологическая дискуссия 30-х годов, факт ареста тоже отсутствует. Год спустя люди из лысенковского окружения провели еще одну операцию: они добились, чтобы книга воспоминаний о Вавилове, составленная его сыном, была выпущена смехотворным тиражом в семь тысяч экземпляров. Весь тираж заслали куда-то в Восточную Сибирь, подальше от Москвы и Ленинграда. С каждым годом, однако, атаки так называемых «мичуринцев» становились все более безрезультатными, а когда рухнул Хрущев, на какое-то время оказался политически парализованным и его фаворит Лысенко. И сразу исчезли все «тайные» силы, тормозившие, мешавшие, чинившие препятствия. Но это случилось лишь через десять лет после юридической реабилитации Николая Ивановича…
В феврале 1965 года на Годичном собрании академиков президент АН СССР Келдыш назвал Лысенко губителем отечественной биологии, гонителем инакомыслящих ученых. «Правда» смягчила его слова, но и на ее страницы проникли строки, смысл которых едва ли можно толковать двояко. На развитии биологии в большой мере отразилось монопольное положение группы ученых, возглавляемых академиком Т. Д. Лысенко, отрицавших ряд важнейших направлений биологической науки и внедрявших свои точки зрения, часто не соответствующие современному уровню науки и экспериментальным фактам. Наиболее ярко эти точки зрения были выражены на августовской сессии ВАСХНИЛ в 1948 году… В последующие годы для внедрения неправильных точек зрения были использованы методы администрирования. Ряд ученых были отстранены от работы по специальности, ограничивалась тематика научных учреждений, из программ школ и высших учебных заведений были исключены важнейшие достижения науки… Однако исключительное положение, которое занимал академик Лысенко, не должно продолжаться…
Речь президента открыла клапаны для давно накопившегося пара общественного негодования. Статьи, в той или иной степени разоблачающие безграмотных, наглых и корыстных «лысенкоидов», появились в ряде газет и журналов. Особенно сокрушительной была статья вице-президента Академии наук H. H. Семенова в «Науке и жизни». В июле 1965 года вышел первый номер журнала «Генетика». На его страницах были впервые опубликованы главы из книги Н. И. Вавилова «Этюды по истории генетики», помеченные 22 июня 1940 года, и никогда раньше не печатавшаяся статья о генетической теории селекции. Читатели могли убедиться: меньше чем за месяц до ареста Николай Иванович еще раз подтвердил свою верность подлинной науке, заявив о своем абсолютном несогласии с бреднями Лысенко.
Шестьдесят пятый год стал весной памяти Николая Ивановича. В июле Академия наук СССР утвердила Премию им. Н. И. Вавилова за выдающиеся успехи в области генетики, селекции и растениеводства. Весть о крушении тридцатилетнего заговора молчания вокруг великого русского биолога проникла за рубеж и порадовала прогрессивных ученых мира. Старый друг Николая Ивановича, член Лондонского Королевского общества, генетик С. Дарлингтон писал: «Советская Академия сообщила, что советские генетики вернутся в общий поток мировых ученых. Какое прекрасное известие! Сами слова говорят о новой эпохе в мировых отношениях. Их осуществление явится показателем прихода новой эры в мировой науке». Мысль Дарлингтона поддержал американский историк науки Барри Коэн из Техасского колледжа искусств и индустрии. Он поздравил советских коллег с наступлением добрых времен, завершив свою статью следующим размышлением: «Из истории с Лысенко человечество извлечет, очевидно, тот же урок, что можно извлечь из всякого другого примера научной цензуры. Цензура может на некоторое время скрыть, «замаскировать», но она не способна полностью разрушить лицо истины».
Впрочем, умиление, что разлилось на Западе и Востоке после очередного падения Лысенко, следует дополнить серьезным коррективом. Перемена официального государственного курса по отношению к биологии в СССР в общем-то не имела никакого отношения к давним и многочисленным протестам советской научной общественности против лысенковского диктата. Как почти всегда в России, «революция» пришла сверху. Биологи получили послабление как результат политической борьбы в верхах. Медики и фармакологи говорят в таких случаях о «побочном действии» лекарств. Хрущев опирался на Лысенко — преемники Хрущева выбросили «из игры» благодетеля вместе с его фаворитом. Но коль скоро подлинная наука была все-таки реабилитирована, властям пришлось пойти на некоторые уступки. В 1965 году исполнилось сто лет со дня рождения основателя научной генетики Грегора Менделя. В прежние времена этот факт даже не проник бы на страницы советской прессы, а тут пришлось срочно перекрестить «реакционного австрийского монаха» в «прогрессивного чешского ученого» и отправить на торжества в Брно научную делегацию. При этом не обошлось без курьеза: в составе советской делегации мило соседствовали известный гонитель менделизма академик Н. В. Цицин и поборник учения Менделя академик Н. П. Дубинин. Оба получили в Чехословакии по Большой менделевской медали.
«Весна памяти академика Вавилова» постепенно, хотя и не очень быстро, согревала общественную атмосферу. То в одной, то в другой газете, где от века не вспоминали имени великого биолога, стали появляться статьи о нем, кто-то решился прочитать публичный доклад о Вавилове, где-то имя Николая Ивановича произнесли в ряду других «корифеев науки». Это походило на детскую игру: «холодно… прохладно… теплее… тепло… еще теплее…». Обыватель с оглядкой и опаской привыкал к недавно еще запретной фамилии, которая вдруг замелькала в газетах, зазвучала по радио. Весна памяти Вавилова одних удивила, других порадовала, но кое у кого вызвала и раздражение: «Зачем вспоминать старое». В июне 1965 года Ю. Н. Вавилов (сын), академик ВАСХНИЛ Н. А. Майсурян и автор этих строк обратились с письмам к руководителям Академии наук СССР по поводу взятых у Вавилова при аресте рукописей. Три автора писали: «Недавно один из нас познакомился со следственным делом Н. И. Вавилова. По сохранившимся протоколам обыску удалось установить, какие именно литературные и мемориальные материалы были изъяты в августе 1940 года из ленинградской и московской квартир ученого, а также из его рабочих кабинетов. Мы прилагаем к нашему письму список этих изъятых материалов и просим президиум ходатайствовать о возвращении их из архивов Комитета госбезопасности».
Речь шла о восьмидесяти записных книжках Николая Ивановича, о тридцати девяти альбомах фотографий, о тысяче страниц личной переписки. Среди взятых при аресте рукописей находились, в частности, большая неопубликованная работа «Борьба с болезнями растений путем внедрения устойчивых сортов», которую в 1940 году готовились представить на Сталинскую премию, а также незаконченные труды: «Полевые культуры СССР», «Мировые ресурсы сортов зерновых культур и их использование в советской селекции», «Растениеводства Кавказа», и, наконец, грандиозная книга путевых очерков о путешествиях по Азии, Африке, Европе и обеим Америкам за 25 лет. Кроме того, уже в тюрьме, во время следствия, была начата и завершена большая книга под названием «История развития мирового земледелия», где, как писал Николай Иванович, «главное внимание уделено СССР».
В том, что научная ценность вавиловских рукописей не утрачена, что черновики его неопубликованных книг нужны сегодня так же, как были необходимы вчера, мы, авторы письма в президиум АН СССР, не сомневались. Больше того, мы верили — такое богатство не может затеряться или погибнуть. «Рукописи не горят!» — эту фразу из романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» годом позже охотно повторяла вся читающая Москва. Но к тому времени мы трое — Юрий Вавилов, профессор Майсурян и я — уже знали, насколько сомнителен этот афоризм. 28 августа 1965 года вице-президент АН СССР Кириллин отправил председателю Комитета государственной безопасности Семичастному письмо с просьбой вернуть научные труды академика Вавилова. 4 сентября Семичастный известил академию о том, что никаких рукописей у него нет: они были уничтожены в июне 1941 года «как не вошедшие в материалы следствия». На второе письмо по тому же поводу КГБ вовсе не ответил… «Сохранность черновиков — закон энергетики произведения. Для того, чтобы прийти к цели, нужно учесть ветер, дующий в другую сторону…» Опальный поэт Осип Мандельштам сказал это о рукописи изгнанника Данте. Но я привожу его слова, думая о Николае Ивановиче. Ветер мракобесия во все времена крутил крылья одной и той же мельницы: в одну эпоху она обращает в пыль стихи Данте, в другую — перемалывает романы Булгакова и научные трактаты Вавилова…