Дело Бутиных
Шрифт:
— Ну, Михаил Дмитриевич, — прощаясь, сказал Коузов, — в это лето, как вернетесь, ждите от Маломальского пудов эдак десять золотишка! А мне оттуда, из-за океана, самоновейшие чертежи не забудьте!
— Не забуду, Михаил Авксентьевич! А вы... ежли где приметите какое безобразие — прямо к Николаю Дмитриевичу или Оскару Александровичу. Слышите?
— Слышу! — буркнул Коузов.
На обратном пути с Амура, минуя Нерчинск, Бутин заехал на свои Дарасунские прииски, а оттуда прямиком на железоделательный, потому как не давали ему покоя и во сне и наяву черная от угля бычья туша и коровья голова с кишащими в ней червями...
«Концерт с музыкой!»
Очень было обидно за братьев Сабашниковых...
Майским прохладным вечером сидел Михаил Дмитриевич Бутин в венской качалке у себя наверху и рассеянно оглядывал кабинет, который должен покинуть на длительное время... Книги в массивных дубовых шкафах, их уже накопилась не одна тысяча, часть у брата, часть у невестки, часть внизу в общей библиотеке... Медвежья и тигровая шкуры — подарки Афанасия, не забывающего своего друга из «рода Гантимуровых». Картины и гравюры на стенах, их здесь немного — внизу на стенах гостиных и столовой их поболе, — а тут те, навевающие воспоминания. Портрет Петра Первого, подарок Зензинова, — образ царя-преобразователя вызвал почтительно-боязливое внимание Джона Линча. А еще — величавые остроконечные формы и башни Реймского собора и веселый легкомысленный вид Елисейских полей — это поднесли брат и невестка, вернувшись из второй поездки в Европу...
Но размышлял Бутин не о трудах и днях российского императора и не о прекрасных ландшафтах Франции, но о практических начатых и незавершенных делах, оставляемых в Нерчинске. Конечно, в огромном его хозяйстве — от Байкала до Приморья — не все ладно, не за каждым управляющим и смотрителем уследишь, не каждого тут же схватишь за руку, а самовластие, возможность творить что хочешь над подчиненным тебе людом, да еще в глуши, в тайге, портит человека, тем более ежли он мелок, подвержен слабостям.
Что ж, Николай Дмитриевич приглядит. Не внове для него, отлучки распорядителя бывали и прежде: и в обе столицы, и в Томск, и в Иркутск, не говоря уж о челночных поездках по приискам и конторам от Енисея до Амура и обратно. Брат не любит поездок, сидит в своей комнате, читает своего Честерфильда или Теккерея, спустится на полчаса, а то на двадцать минут к Дейхману или Шилову, возьмет палку и свою таксу Черепашку, чтобы прогуляться по набережной Нерчи или забрести в лесочек у верхних улиц, а все знает, всегда в курсе, за всеми делами следит! И всегда рядом с ним разумная и болеющая за фирму жена. И хотя у нее и попечительство, и музыкально-драматическое общество, и благотворительность, а в торговые наши дела вникает. Здесь, в главной конторе, Дейхман, Шилов и Алексей Ильич Шумихин, — он в практических делах сменил Багашева в типографии, тот занят организацией газеты, — а в Чите усердный Василий Иванович Чижик, там и зоркий Иван Степанович Хаминов приглядит, а на вершине Дарасуна — молодчина и ловкач Шипачев, в Сретенске — наивернейший Федор Степанович Мещерин, сына которого, страдавшего припадками, Бутин возил на излечение к знаменитому Боткину в Петербург. Везде крепкие люди, надежные, дельные, работа с ними спорится, и рабочий народ они не обижают, тут у Бутиных строго.
Следует предупредить брата насчет милого родича Иринарха: чтобы никуда пока за пределы Нерчинска не направлялся. Вот ведь разгульная душа, буйная головушка! Николай Христофорович Кандинский довольно деликатно о нем написал: «Человек по похождениям своим в Москве премного известен». Уже в годах милый родственник, а такое бесстыдство — в «Славянском базаре» прицепился к университетскому профессору, обозвав его «немецкой колбасой», а его даму «расфуфыренной чуркой»; в «Гранд-отеле» привязался к важному сиятельному генералу, справлявшему тезоименитство, и был выброшен швейцаром на тротуар; в «Европе» облил ореховым соусом роскошный фрак какому-то австрийскому дипломату, за что был на три дня посажен в полицейский участок. И все-то содеяно во хмелю, потерявши рассудок и всякие понятия о приличиях... Воротился из Москвы с побитой физией да и весь изрядно помятый. Двоюродный брат! Одна фамилия! Хуже любого чужого осрамит! А как прогонишь? Все же дяди Артемия сынок, а дяде они кой-чем обязаны. Да ведь трезвый не дурит. Николай Дмитриевич, обычно сдержанный, лишь поморщится да тяжко задышит, на этот раз при всем семействе ему разнос сделал: «Имейте в виду, Иринарх Артемьевич, ушлем на самый дальний прииск, за пять хребтов, а имени и чести фамилии пятнать не позволим!»
Но самое огорчительное и неожиданное, что у Михаила Дмитриевича с родным братом разнобой получился, несхождение во взглядах. По другому, разумеется, поводу.
Вчера после утреннего кофе брат зазвал его в свой кабинет, едва лишь проводив Капитолину Александровну, которая, надев строгий синий костюм, направилась в женскую гимназию на совещание попечительского совета.
Когда братья удобно уселись на матенькой софе у ломберного столика, Николай Дмитриевич предложил младшему крепкую «Гавану» из коробки, которую держал специально для него, сам он курил сигары послабее.
— Михаил Дмитриевич, друг мой, — сказал старший брат, — днями я просматривал конторские книги последних месяцев, любопытствуя, когда, кем и насколько наша фирма кредитована. Насчитал я кредиту порядка двух миллионов. Верны ли мои подсчеты?
— А когда вы ошибались, Николай Дмитриевич? Нет, дорогой брат, цифра точная. На семьсот тысяч товаров взято у московских предпринимателей — у почтенных Морозовых, Третьякова, у Кнопа. Не морщтесь, Кноп при дурной репутации — весьма денежная фигура. Далее — на полмиллиона кредитованы мы иркутскими купцами Хаминовым, Марьиным. Остальной кредит выбран у наших земляков, обосновавшихся в Петербурге — у Пахолкова, Голдобина. В общей сложности два миллиона пятьдесят тысяч. Вы нашли какие-либо неточности в ведомых Шиловым книгах?
— О нет. Но если бы цифра кредита была вполовину меньше, я бы спал спокойно! Не находите ли вы, что в кредите мы заходим дальше необходимого? Дальше возможного. Посудите сами, Миша...
Михаил Дмитриевич насторожился и положил сигару на край пепельницы. «Миша» — это редко, это в детстве, когда провинишься.
— Посудите сами, Миша, кредит составляет половину нашего капитала. Наше состояние в недвижимом около четырех миллионов. Или тут я ошибся?
— Нет, и здесь вы точны, — быстро ответил младший браг. — Три миллиона девятьсот семьдесят тысяч. До четырех один шаг. Чем вы обеспокоены, Николай Дмитриевич?
— Память у вас на цифры с детства превосходная, — сказал старший Бутин. — Память, достойная распорядителя дела. Подайте мне, пожалуйста, огоньку, — и он скосил глаза на свою погасшую сигару. Бутин поспешил исполнить просьбу. — Если исходить из правил экономической целесообразности, тогда сумма кредита вполне основательна, ежели не превзойдет третьей части капитала. И ни в коем случае не должна превышать половины состояния кредитуемого!
— Это мне известно, дорогой брат. Но не проявляете ли вы чрезмерную осторожность? Репутация наша основана на незыблемой деловой честности. Напомните, Николай Дмитриевич, хоть единый случай просрочки в уплатах? Был ли хотя бы один иск предъявлен Торговому дому Бутиных?
— Не горячитесь, Михаил Дмитриевич! — предупредил старший брат. — У вас несомненный талант каждую операцию тонко рассчитывать. Вы с умением ведете дело. Но ведь надобно и предвидение всего дела в целом, как же не заглядывать в будущее. Не слишком ли много риска в таком непомерном кредите?
Младший Бутин потянулся за сигарой, уткнувшейся в пепельницу, но вместо этого, сдерживая себя, скрестил руки на груди.
— Николай Дмитриевич, а как без риска? Прииски дают уже полтора миллиона годовых. Торговля приносит не менее полумиллиона. Триста тысяч прибыли от винных заводов. Столько же от железоделательного. При таком состоянии дел не брать крупных кредитов — это значит топтаться на месте в пору, когда мы только начали восхождение. Большие кредиты — это и большое будущее, это размах, гарантия развития, — главный двигатель прогресса. А риск самый минимальный! Это здоровый риск.
— Нам нужны средства, Михаил Дмитриевич, не только для возврата кредита, нам нужны средства для повседневности, для оплаты пятидесяти тысяч рабочих и служащих, для покупки нового оборудования. Нам необходимо много больше денег, чем раньше, для семьи. Надеюсь, вы не забыли, что по возвращении вашем, осенью нынешней у нас две свадьбы! Вообще осенью будут и подсчеты и просчеты! До осени, друг мой, и оставим эту тему, — неожиданно оборвал он разговор о кредитах, возможно, утомившись спором.
И они перешли к обсуждению семейных дел и забот предстоящей осени...