Чтение онлайн

А ведь там — за толстой дверью в избу — твое, родное, бутинская кровь, как же тебе тех деток не полюбить вдвое. А сил открыть дверь нет. Не от тяжести толстых лиственничных плах, а от тяжести на сердце. Она потянула за медную скобу, — ох ты, неуж там кто придерживает дверь, не желает впустить гостью!

А когда открыла, то лицом к лицу столкнулась с женщиной.

У женщины этой воинственный вид отважного солдата, готового грудью своей защитить от неприятеля крепость.

Сравнение невольно пришло в голову непрошеной гостье при первом взгляде на миловидную молодую полную особу, встретившую ее у растворенной настежь двери.

Но, присмотревшись к женщине, поняла, что бедняжка скорее в страхе, чем в воинственном состоянии, и еще по-женски поняла и другое: ведь не зная, кто и зачем, а может, в догадке, принарядилась, на скорую руку пуховую шаль накинула, широкую плиссированную юбку успела надеть, в туфельках нарядных на красивой полной ножке. Чтобы достойно встретить хоть кого!

Это — Серафима, старшая, та, что благословением Бутина выходит замуж. Мать-хранительница, опора и защита этой семьи.

— Чем обязана вашему приходу, сударыня?

Голос покойный, в нем здоровье и отзвук душевной чистоты, хотя густо-синие глаза не в силах скрыть смущение и тревогу. Уж прошу извинить, а признать вас не могу...

— Во-первых, здравствуйте, — улыбаясь, ответила гостья. — Во-вторых, я не ошиблась, это дом Викуловых? В-третьих, пришла незнакомая, а уйду знакомая. И, в-четвертых, пригласите меня в комнату и, если не трудно, дайте напиться!

— Пожалуйста, милости просим, — ответила Серафима, отстранившись и несколько успокоенная мягкой решительностью и шутливым тоном представительной барыни. Она пододвинула плетеное с подушечкой кресло к столу, покрытому лиловой бархатной скатерью, обмахнула рушником, подождала, пока гостья села.

— Угодно ли молочка парного! Либо кваску, только подошел? А то есть отвар, на бруснике и смородине. У нас... — она запнулась, — мы это питье все уважаем.

Хотела сказать «дети», но спохватилась. «Дети» хотела сказать, это ясно. Чуть полнее меня девица, а много моложе, и полнота свежая, здоровая... Встретив выжидающий взгляд девушки, ответила с присущей ей искренностью:

— Какое совпадение! Брусничный отвар! Да это же мой любимый напиток!

Серафима взглянула на Капитолину Александровну таким глубоким и хорошим взглядом, что та поняла, что разгадана если не полностью, то наполовину.

Всем существом ощущала, что тишина в доме не одинокая, не глухая, но предутренняя, сонная, живая, готовая пробудиться движением, звуками, смехом.

Серафима вернулась из сеней с большим коричневым кувшином и небольшой чашкой с ушком, осторожно поставила оба сосуда перед гостьей.

— Пейте на здоровьице, госпожа... — И, осмелев: — Прошу прощения, это, что на крыльце, не Яринским привезено?

— Это все для вас, душечка, ваше, вот только негодный парень, в дом не занес, в лес к медведям понесся.

— Дозвольте вас оставить, сударыня, я мигом приволоку в сенцы, чтобы не стыло, не морозилось... Управлюсь и без Пети!

Девушка уже вполне успокоилась, голос подобрел, глаза потеплели. Посмотрев ей вслед, на крепкую прямую спину, на сильные стройные ноги, на легкую и сильную походку, Капитолина не усомнилась: управится. И как она тепло произнесла: «Петя». Ну негодный мальчишка, тебя только в заговорщики брать, — так преданно беречь чужую тайну!

Она налила из кувшина в чашку розовато-желтую жидкость, пахнущую и лесом, и садом, и травой, и пряностью, и прохладой, сделав глоток, глянула в окно — серо-зеленый склон сопки, белые березы по крутику, развесистые черемухи с гроздочками черноглазых ягод, уцелевших от дроздов и свиристелей, а за сказочным бережком — узкая, изогнувшаяся струйка Хилы, — и весь этот мир — словно в летучих блестках, в золотом переливе солнечных лучей сухого и ясного осеннего утра. В какой красоте и среди какого чуда живут и растут меж любящих их женщин дети ее деверя. Может, и напрасно ее вторжение в их маленький, теплый и отчужденный от суеты и недоброты мирок.

С такими мыслями она отвернулась от окна.

И застыла с чашкой у губ.

Перед нею у дверей напротив неподвижно стояли два маленьких привидения в длинных, до пят, рубашонках, с босыми ножками и глядели круглыми, полными изумления и восхищения глазами. Кто это перед ними — Снежная Королева или пушкинская Русалка?

А сидела немолодая дама в горностаевой горжетке, которую не скинула, а лишь распахнула, открыв изящную синюю дамскую жилетку и такого же цвета широкую юбку с широким красного бархата поясом. Королева!

Но самым-самым прекрасным и сказочным в наряде этой спустившейся с небес дамы была шляпа — необъятной округлости, с пестрым верхом и широкими, чуть загнутыми полями, из-под которых на детей глядели серо-голубые, внимательные и растерянные глаза.

— А мы думали — папа! — сказало привидение повыше и посмелее с очень на кого-то похожим смуглым лицом. — Будто папа приехал!

— Ага, папа! — Крошечное привидение со встрепанной золотистой головкой зевнуло во весь ротик мурлыкающим зевком заспавшегося котенка.

— А я не папа, а я тетя Капа! — прижмурившись как от невыразимой сладости, волшебница глотнула из чашки и поставила чашку на стол. — Ох, и вкусно же!

— Я тоже хочу пить! — сказало маленькое создание.

— Пей! Будешь из моей чашки?

— Буду, — девчушка подбежала к столу, вскарабкалась котенком на колени к тете Капе; пила весело и шумно, держа обеими пухлыми ручонками чашку и запрокинув золотистую головенку. Оторвалась, фукнула и снова за чашку, и снова оторвалась:

— Папа — Капа, Капа — папа! — И залилась смехом. И за чашку.

Мальчик неодобрительно смотрел на сестренку.

— Ну раздурилась, Фила! А вы, тетенька, кто?

— Я — папина сестра, — ответила Капитолина Александровна. — Папы вашего. В гости к вам, проведать.

Девочка все пила с дивным наслаждением. Мальчуган, глядя на нее, шумно сглотнул слюну.

В сенях скрипнула входная дверь, шумнули укладываемые пакеты.

— А там кто? — спросил Миша. — Серафима?

— Да, — ответила дама. — Там вам гостинцы от папы.

— Дядя Петя привез? Да? Вы с ним приехали?

— Да. С ним. Он пошел охотиться.

— Знаю, — ответил Миша и подошел к столу. — Фила, не будь жадюгой, дай и мне.

— На, — сказала та, протянув брату пустую чашку и облизывая острым язычком припухлую губу. — Пей. — И засмеялась.

Капитолина Александровна поспешила снова наполнить чашку.

— Папа — Капа! Капа — папа! — вдруг снова запела, пританцовывая толстой ножкой на коленях, девочка. — Папа — Капа, папа — Капа!

Миша с чашкой в руках возле столика, Фила на коленях у гостьи, — вот такую картину застала Серафима, войдя в комнату после переноски с крыльца и укладки в сенях привезенных припасов.