Чтение онлайн

Так продолжалось десять-пятнадцать минут, беспорядочный набор картинок, одна за другой, быстрее, чем я мог усвоить. Пару раз я был напуган, не знаю, почему. Один раз я почувствовал гнев. Мне не понравился фильм. Я удивлялся, зачем мне его показывают. Он мне надоел. А когда, наконец, я заинтересовался, он кончился.

Когда свет снова зажегся, тихий голос сказал: — «Добрый день». — Голос мужской. Спокойный. Очень зрелый. Дедушкин.

Я снова очистил горло и обрел голос:

— Где вы? — спросил я.

— Атланта.

— Кто вы?

— Вы можете звать меня доктор Дэвидсон, если хотите. Это не настоящее имя, но его я использую на сеансах.

— Почему так?

Он пропустил вопрос. — Хотите курить, курите свободно, — сказал доктор Дэвидсон, — я не возражаю.

— Я не курю, — сказал я.

— Я имею в виду допинг.

Я пожал плечами: — Это мне вообще не нужно.

— Почему?, — спросил он. — У вас сильное предубеждение?

— Нет. Просто не нравится. — Что-то мне было неуютно. Я сказал: — Вы видите меня?

— Да.

— А я могу видеть вас?

— Я извиняюсь, но здесь нет двухканального ТВ. Если хотите видеть меня лицом к лицу, вам надо приехать в Атланту. Вообще-то, я инвалид. Это одна из причин, по которой не сделали двухстороннего экрана. Иногда мое, э-э, состояние может смущать.

— О. — Я чувствовал замешательство. Я не знал, что сказать.

Доктор Дэвидсон сказал: — Расскажите мне о себе, пожалуйста.

— Что вы хотите знать?

— Как вы думаете, почему вы здесь?

— Меня попросили прийти.

— Почему?

— Они хотят знать, не слишком ли я безумен, чтобы мне доверять.

— И что вы думаете?

— Я не знаю. Я слышал, что о безумных тяжелее всего судить.

— Тем не менее, что вы думаете? — Голос доктора Дэвидсона был приятным и невероятно терпеливым. Он начинал мне нравиться. Слегка.

Я сказал: — Мне кажется, я делал окей. Я выжил.

— Это ваша оценка успеха? Что вы выжили?

Я подумал: — Наверное, нет.

— Вы счастливы?

— Не знаю. Я больше не знаю, на что похоже счастье. Я привык. Не думаю, что кто-нибудь счастлив после чумы.

— Вы несчастливы? Вы чувствуете депрессию?

— Иногда. Не часто.

— Боль? Смущение?

— Да. Немного.

— Гнев?

Я поколебался: — Нет.

Некоторое время было тихо. Потом доктор Дэвидсон спросил: — Вы когда-нибудь чувствовали гнев?

— Да. Как и все.

— Это нормальный ответ на ситуацию крушения планов, — заметил доктор Дэвидсон. — Так что вас приводит в гнев?

— Глупость, — сказал я. Даже просто говоря это, я чувствовал, как у меня напрягаются мускулы.

Доктор Дэвидсон сказал озадаченно: — Я не уверен, что понимаю, Джим. Ты можешь привести примеры?

— Не знаю. Люди, лгущие друг другу. Нечестность…

— А в особенности?, — настаивал он.

— Э-э, ну, например, кого я встретил на приме прошлой ночью. И ученые этим утром. И даже полковник Ва… — люди, пославшие меня сюда. Все говорят мне. Но пока никто не хочет слушать.

— Я слушаю, Джим.

— Вы не в счет. Вам надо слушать. Это ваша работа.

— Ты когда-нибудь думал, какие люди становятся психиатрами, Джим?

— Нет.

— Я расскажу. Те, кто интересуются другими людьми так, что хотят слушать их…

— Ну… это не одно и то же. Я хочу говорить с людьми, которые могут ответить на мои вопросы о хторрах. Я хочу рассказать им, что я видел. Я хочу спросить их, что это значит — но, похоже, никто не хочет слушать. Или, если слушают, они не хотят верить. Но я знаю, что видел четвертого хторра, выходящего из гнезда!

— Это трудно доказать, не так ли?

— Да, — проворчал я, — это так.

— Почему бы тебе снова не сесть?

— Что? — Я понял, что стою. Я не помнил, как поднялся из кресла. — Извините. Когда я гневаюсь, то хожу.

— Не надо извиняться. Как иначе тебе справиться со своим гневом, Джим?

— Да, я догадываюсь.

— Я не спрашиваю, как ты думаешь справляться с ним. Я спрашиваю, что ты делаешь, когда справляешься с гневом?

Я пожал плечами: — Становлюсь бешеным.

— Ты говоришь людям, когда гневаешься?

— Да. Иногда.

Доктор Дэвидсон ждал. Терпеливо.

— Ну, почти всегда.

— В самом деле?

— Нет. Очень редко. Я имею в виду, что иногда взрываюсь, но чаще всего нет. Я имею в виду…

— Что?

— Ну, э-э…. на самом деле мне не нравится говорить людям, что мне плевать на них.

— Почему нет?

— Потому что люди не хотят слушать это. В ответ они только свирепеют. Поэтому, когда я рассвирепею на кого-нибудь, я… пытаюсь не поддаваться и поэтому могу рационально обращаться с другим человеком.

— Я понимаю. Можно сказать, что ты подавляешь свой гнев?

— Да, наверное.

Настала долгая пауза. — Так ты еще носишь в себе массу гнева, не так ли?

— Не знаю. — Потом я поднял глаза. — А вы что думаете?

— Я еще не думаю, — сказал доктор Дэвидсон. — Я ищу сходство.

— О, — сказал я.

— Позволь мне спросить, Джим. На кого ты гневаешься?

— Не знаю. Люди говорят со мной, говорят мне, что делать — нет, они говорят мне, кто я есть, а я знаю, что я не таков. Они говорят мне, но не хотят меня слушать. Когда папа говорил: «Я хочу поговорить с тобой», в действительности он имел в виду: «Я стану говорить, а ты будешь слушать». Никто не хочет слушать, что мне надо высказать.

— Расскажи мне больше об отце, — сказал доктор Дэвидсон.

Я пошевелился в кресле. Наконец, я сказал: — Ну, понимаете, не то чтобы папа и я не могли общаться. Мы могли — но не общались. То есть, не очень часто. Ну, время от времени он пытался, и время от времени я пытался, но чаще всего каждый из нас был слишком погружен в свои заботы, чтобы интересоваться другим.

Я сказал: — Знаете, папа был знаменитым. Он был одним из лучших авторов программ-фэнтези в стране. Не самым популярным: он не устраивал массу вспышек и шумов, но он был одним из наиболее уважаемых, потому что его моделирование было интеллигентным. Когда я был ребенком, многие, даже мои друзья, говорили мне, какая мне выпала удача, потому что я мог играть во все его программы прежде других. Они не могли понять мое отношение к его работе, а я не мог понять их благоговение.