Дело Черных дервишей
Шрифт:
– Ты чего тут? – повторил он, делая еще шаг вперед. – Заблудилась, что ли? Как звать?
– Нуруддин, – отвечала та, и свет отразился от белых зубов. Воображение мгновенно дорисовало губы – красные, зовущие, желанные.
– А меня Пухов, – хриплым голосом сказал красноармеец, шагая еще немного вперед и оказываясь к ней совсем близко. – Василий, стало быть, Тимофеевич. Ты вообще как – замужем или свободная? Муж у тебя есть?
Она молчала и смотрела все так же – лукаво и зовуще. Глаза ее, привыкшие к свету, уже не щурились и казались огромными, нечеловеческими. В таких глазах хотелось утонуть, а еще губ ее хотелось – красных, жарких, и всего тела – гибкого, стройного.
Сам не заметил, как обнял ее, как притянул к себе. Она не сопротивлялась, засмеялась только – смехом лунным, переливчатым. И смех это вошел в сердце красноармейца Пухова длинным стальным лезвием. Сердце дернулось на этом лезвии, как рыбка на крючке, но соскочить не смогло и облилось багряной горячей кровью. Пухов изогнулся, хрипнул два раза и закрыл глаза. Но упасть никак не мог, держало его длинное холодное лезвие. И напоследок еще услышал красноармеец, угасая:
– Убрать падаль!
Василий Тимофеевич Пухов уже не видел, как люди в халатах, папахах и лисьих малахаях повалили к вагону, ворвались внутрь, наставив на красноармейцев и ученых татар пистолеты, как поднял голые руки, сдаваясь, сам товарищ Веретенников, а за ним и прочие красноармейцы, потому что какая бы ни была ценная книга, а жизнь дороже. Ничего этого не видел красноармеец Пухов, потому что душа его отлетела в иные края, туда, где нет ни винтовок, ни наганов, ни воздыхания…
Конец ознакомительного фрагмента.