Чтение онлайн

И страх этот, навязчивый уже, не покидал его ни днем, ни ночью, превращаясь в нечто обволакивающее и материальное. А Тенгиз все молчал, будто испытывал Калистрата на вшивость.

К разговору этому он вернулся едва ли не через полмесяца, когда Калистрат, от которого съедающий страх оставил только кожу да кости, уже больше ни о чем думать не мог.

«Значит, так, щегол, – произнес Тенгиз, отхлебнув из черной кружки свежезаваренного чифирка. – Тебя действительно решили наказать за твоего Сизого, который, судя по всему, в своей малолетке набирает авторитет. И накажут, как бы ты ни брыкался».

После этих слов, которые прозвучали как приговор, Калистрат вдруг почувствовал, как у него словно оборвалось все внутри, и он только смог выдавить из себя:

«И что же мне делать теперь?»

«Что делать, говоришь? – покосился на него Тенгиз. – Можно, конечно, кое-что сделать, но для этого у тебя кишка тонковата».

«Да ты скажи… скажи только! – взмолился Калистрат. – Я на все пойду!»

Он хорошо помнил, как Тенгиз отхлебнул еще глоток чифиря и с какой-то пристальной настороженностью покосился на Калистрата.

«Короче, так. Надо заявить о себе. И заявить так, чтобы о тебе не только в «семерке», но и по всем зонам братва заговорила. – И пояснил: – Чтобы тебя сразу же в авторитеты возвели. И вот тогда-то уже никакой Сизый тебя домогаться не сможет. Его самого на заточки возьмут».

«Но как?!»

«Да очень просто. Замочить кого-нибудь по-серьезному. Скажем, того же хозяина. Больше тех пятнадцати, которые ты уже имеешь, тебе не дадут, а вот братва и люди серьезные о тебе по всем зонам заговорят, это я тебе гарантирую. – Подумал немного и добавил: – Ну, а если боишься, жди, когда суд над тобой сотворят…»

…Боль, казалось, немного отпустила, и вышедший из полузабвения Калистрат с тоской думал о том, был ли у него на тот момент еще какой-нибудь выход. И сам же себе ответил: «Не было». Оттого и согласился с тем, что сказал ему Тенгиз. Будто в омут с водой бросился.

А потом… Потом Тенгиз сунул ему в руки самодельную финку, а за голенищем сапога посоветовал держать заточку, так, на всякий случай. И случай этот вскоре подвернулся.

В тот день, паскудно-слякотный, часть отряда осталась в бараке, и он торчал в коридоре у окна, которое выходило на плац. И вдруг его стала бить лихорадочная дрожь. Поначалу он даже не понял, с чего бы это, и только когда увидел Хозяина, идущего в столовую, понял, что наконец-то пробил его час. И от этого ощущения неотвратимости, жуткого и страшного одновременно, он вдруг неожиданно успокоился и бросился к своей шконке, где под матрасом были припрятаны финка с заточкой. Сунул заточку за голенище и, сжимая в кармане финку, снова уставился в окно, ожидая, когда выйдет из столовой Хозяин.

Он не помнил, как полоснул финкой дневального, попытавшегося было остановить его, но что он действительно отчетливо помнил, это то, как он, выхватив из-за голенища заточку и раззявя в крике рот, ударил полковника в незащищенную спину. В тот момент он хотел одного: чтобы кончился раз и навсегда тот кошмар, который настиг его в столярке.

И его действительно зауважали. Это он понял сразу же, как только его этапировали в следственный изолятор. С ним делились жратвой и куревом, да и контролеры его не очень-то пинали. Неплохо жилось и в психушке, куда его засадили на целую неделю, дабы проверить, действительно ли у него не поехала крыша. Его там просто боялись – и психи, и врачи, и те мордовороты, которые почему-то называли себя «медбратьями». Но когда его снова перевели из психушки в СИЗО и сунули в эту камеру, он вновь почувствовал всю ничтожность своей жизни.

Теперь он хотел и жить, и умереть одновременно.

И уже проклинал в душе Тенгиза, который втянул его в это бессмысленное, как оказалось, убийство, которое еще неизвестно чем закончится. Изнуряющей и мучительной смертью здесь, в этой зловонной камере СИЗО, или же пожизненным сроком. Это ему пообещали, когда переводили из психушки в СИЗО, а он хотел жить и в то же время боялся этой жизни.

С тех самых пор, как Калистрата бросили в пресс-камеру, у него даже крошки хлебной во рту не было, однако природа брала свое, и в какой-то момент он понял вдруг, что если не сползет сейчас с нар и не доползет до параши в углу камеры, то уделает свою шконку так, что потом неделю придется щетками драить и двери настежь держать. То ли со страху, то ли еще отчего, но в животе забурлило так, будто он пару мисок закисающей гороховой баланды сожрал. И теперь он должен был расплачиваться за это.

Намертво сцепив зубы и с трудом сдерживая рвущийся наружу понос, Калистрат развернулся было на бок, скосив глаза на пристроившихся за столом сокамерников, и едва не застонал от увиденного.

Разложив на столе сало с хлебом и огромный шмат копченой колбасы, камера готовилась к ужину, а Палач уже закусывал очищенной луковицей, макая ее в соль.

Худшего момента для Калистрата невозможно было и придумать. Спустись сейчас он со своей шконки и вздумай сесть на парашу – смерти позорной ему не миновать. Сесть на парашу, когда народ в хате решил перекусить, это значит плюнуть в морду всей камере и поставить себя выше остальных. А подобное не прощается, он застонал, уже не в силах сдерживать себя. Оторвавшись от жратвы, перестал хрумкать луковицей Палач и поднял на Калистрата глаза. Зачавкал было, смачно перемалывая своими жерновами луковицу с хлебом, как вдруг застыл с набитым ртом и негромко прокаркал:

– Жрать, курва, хочет!

– Не, не хочет, – гоготнул плечистый, но какого-то ублюдочного вида мужик с лысой, как бильярдный шар, головой и рассеченной губой.

– А зачем ему жрать-то? – не оборачиваясь и продолжая ломать на равные доли колбасу, пробасил третий. – Один черт, подыхать скоро.

И тоже загоготал радостно. Будто смерть Калистрата могла доставить ему необыкновенное удовольствие.

Боясь пошевелиться и разразиться поносом прямо на нарах, Калистрат закрыл глаза и, еще крепче сцепив зубы, застонал, не выдержав пытки, которая не могла сравниться ни с какими побоями. Этот стон его мучители поняли по-своему, а может, и что-то человеческое проснулось в них, но Палач перестал жрать свою луковицу и, уставившись на Калистрата своими бесцветными глазами, участливо спросил:

– Что, козел, хреново?

Калистрат только и смог, что кивнуть.

– Так чего же ты тогда, с-с-сучара… – просипел было «бильярдный шар», однако Палач, остановив его движением руки, уже поднимался из-за стола.

Остановившись напротив Калистрата, негромко прокаркал, выдохнув в лицо зловонно-луковичный запах:

– Колоться будешь?

Калистрат закрыл глаза и едва слышно выдавил из себя:

– Да.

– Так чего же ты?! – взвился было «бильярдный шар», но Палач остановил его властным движением руки.

– Заглохни! – И цепко ухватился пальцами-крючьями за подбородок Калистрата. – Так чего же ты… сразу-то?..

– Не… не знаю.

– Боялся?

Калистрат открыл глаза, и эта рукастая горилла прочла в них все то, что и хотел бы рассказать, да не мог брошенный в пресс-камеру зэк.

– Значит, боялся, – сделал свой собственный вывод Палач и вдруг задал вопрос, от которого Калистрат и про брюхо свое забыл, и про парашу в углу камеры: – Того козла боялся, который на зоне тебе все мозги засрал? Тенгиза?

Ничего не отвечая и с ужасом уставившись на Палача, Калистрат лихорадочно соображал, откуда ему известно про лагерного пахана южан. Но почему в этой пыточной камере известно про Тенгиза?..

«Уж не сам ли Тенгиз раскололся?» – пронеслось в его голове, и он облизал шершавым языком пересохшие губы.

– Ну же?! – потребовал Палач.

– Да.

– Он же и на Хозяина натравил?

– Да.

Палач уставился на него немигающим взглядом.

– А теперь все с самого начала! – И уставился на Калистрата своим остекленевшим взглядом. Словно удав на кролика смотрел, размышляя: прямо сейчас сожрать этот перепуганный комочек мяса или подождать малость.