Чтение онлайн

На этот раз Фершо молчал, не выражая никакого недовольства.

— Поступай как хочешь, но играй.

— Если ты будешь меня торопить, я сыграю не правильно.

— Думаешь, весело ждать, пока ты пойдешь?

Начиная игру, она разглядывала карты с гримасой избалованного ребенка. Теперь же ее руки немного дрожали, казалось, что она вот-вот заплачет — верхняя пухлая губка ее надулась еще больше.

— Ты будешь играть?

Почему, ну да, почему она подняла глаза на Фершо, словно призывая его на помощь? И тот спокойно произнес:

— Не спешите, Лина. У нас нет никакого другого дела весь день.

— Вот именно, не спеши! Все равно пойдешь неверно.

Разве не имел он права относиться к жене как ему заблагорассудится?

— Послушай, Мишель…

Она показала карты, готовая бросить их на стол.

— Не поддавайтесь на слова вашего мужа. Я вижу, у вас есть девятка треф и валет. Надо брать…

Руки у Мишеля дрожали. Ему хотелось бросить карты и уйти. Искушение было так велико, что он только чудом удержался и ничего не сказал. Затем сыграл сам, посматривая на партнеров. Гроза грохотала где-то рядом и никак не решалась разразиться. Лина выиграла партию.

— Видите! Не надо терять голову и оглядываться на мужа.

Она благодарно улыбнулась. Они сыграли еще партию, и дурное настроение Мишеля, который проиграл, усилилось, особенно после того, как он не заказал каре дам, о чем Фершо не замедлил ему напомнить.

Казалось, Фершо видит карты Лины.

— Снимите. Теперь, если у вас есть бубновый туз, ходите им. Если нет, ходите самой сильной картой. У вашего мужа козырей больше нет.

Так продолжалось около часа. Выпить кофе зашла дочь рыбака в черной блестящей плиссированной юбке.

Она стояла у стойки, высокая, стройная, светлоглазая, и с открытым ртом смотрела на них.

Играя, Мишель поглядывал на нее. Ему показалось, что она смотрит только на него, и он призывно ей улыбнулся. Та отвернулась и заговорила с хозяином.

Мишель находился в таком состоянии, когда для вспышки достаточно было любого повода. Фершо протянул руку и, не глядя, взял карту Лины, показывая, что играть надо ею.

Мишель встал и бросил свои карты на стол — ему уже давно хотелось это сделать.

— Если вы решили вдвоем играть против меня одного…

Он направился к вешалке, взял шляпу, перекинул через руку плащ и вышел.

— Хотел ли он произвести впечатление на вошедшую девушку? Было и это. В его чувствах было все — отвращение, нетерпение, унизительное сознание своего ничтожества, желание возвыситься в собственных глазах.

На улице он растерялся, не зная, куда идти. А так как не хотел, чтобы видели его нерешительность, то побрел к дому г-жи Снук. Инстинкт подсказывал ему, что дальше идти опасно, что тогда будет трудно вернуться.

Он вошел в дом, поднялся к себе, запер дверь на ключ и бросился на постель.

Только час спустя, когда он уже стал беспокоиться, на лестнице послышались неуверенные шаги, и в дверь тихо постучали.

Это был сам Фершо, Лина осталась внизу.

Едва увидев, как они спускаются по лестнице, Лина, по обыкновению занявшая место за столом, поняла, что в их отношениях что-то надломилось. Однако это не походило на драму. Казалось даже, что они довольны друг другом, обмениваясь во время завтрака любезностями и нерешительными взглядами, как любовники после ссоры.

Внешне из них двоих более скованно вел себя Мишель. Его тонкая кожа при малейшем волнении сразу покрывалась красными пятнами. Как он ни пыжился, а все равно был похож на ребенка, только что задыхавшегося от рыданий, который, всхлипывая, еще чувствует соленый вкус своих слез.

Взгляд Фершо был тяжелее обычного и туманился воспоминаниями, даже когда ему случалось улыбнуться, если Лина старалась их развеселить.

Они сидели втроем в маленькой столовой с низким потолком, за короткий срок словно пропитавшейся их близостью. Портрет капитана Снука с медалями не казался им больше чужим, побрякушки, в строгом порядке лежащие на черном мраморе камина, выглядели не смешными, а трогательными, а швейная машинка в углу у окна, казалось, жила своей замкнутой и благодушной жизнью.

Как обычно, кто-то завтракал на кухне. Все клиенты г-жи Снук более или менее походили друг на друга: им было под пятьдесят, это были широкоплечие, краснолицые мужчины, и Лина могла поклясться, что у них у всех одинаковые голубые наивные глаза. Они смущались, когда, открыв застекленную дверь, обнаруживали в столовой постояльцев. В таких случаях они быстро проходили мимо, задевая за стену и застенчиво кланяясь. Г-жа Снук ставила им на кухне приборы и обслуживала вперемежку с теми, кто сидел в столовой.

Что касается лоцмана, жившего в одной из комнат второго этажа, его никогда не было видно. Он работал в разные смены и уходил то вечером, то среди ночи, прихватив эмалированный голубой бидон. Часы его работы никогда не совпадали с теми, к которым привыкли другие жильцы. Так что если голубой бидон был им знаком, то лица своего соседа они не знали.

Они ели медленнее, чем обычно, словно стремясь доказать всем и самим себе, что чувствуют себя непринужденно, что ничего не случилось, что жизнь продолжается. Но по взглядам, которые они с мнимой безмятежностью бросали по сторонам, можно было без труда понять, что жизнь, которая сама собой у них сложилась — со странной близостью, таинственными ритуалами и уже традициями, — кончилась.

В момент, когда прибой достиг наибольшей силы, ветер внезапно стих, уступив место грязного цвета туману, который стал плотно укутывать город. Через квадратики окон и дверей все видели, как постепенно стали исчезать черные силуэты грузовых судов, а ближний причальный кнехт, по мере того как капельки воды лакировали его поверхность, становился все более глянцевым.

Хотя мужчины и не задержались наверху, г-жа Снук почувствовала, что что-то случилось. Передавая им блюда, она наблюдала за ними, словно желая сказать: «Послушайте, все это не имеет значения! Так бывает во всех семьях. После мелкой ссоры люди любят друг друга еще сильнее!»

Но не смела этого произнести и, вздыхая, поглядывала на молодую пару.

— По правде говоря, это не совсем веселый город для молодых людей! Особенно в такое время года. Летом некоторое оживление вносят пляжи.

Поев, они еще некоторое время неподвижно сидели перед своими приборами. Тогда Фершо решил, что ему пора обратиться к Лине и Мишелю.

— Я пойду спать, — объявил он. — Думаю, что проваляюсь всю вторую половину дня. Не сходить ли вам в кино?

Итак, он подумал о кино! Он знал о существовании кинотеатров, о том, что они открыты утром по четвергам и что был как раз четверг. В отличие от него Мишель никогда не мог сказать, какой сегодня день недели.