Чтение онлайн

— Мне хотелось бы сегодня коснуться событий, — начал Олег после того, как все выпили и закусили, — которые как-то остаются в стороне, особенно в последние годы, в стороне от нашей исторической науки. Мы многоречиво и с особым усердием повсеместно и на всякие лады обсуждаем всего Лишь один отрезок событий, а именно: бегство Наполеона из России. Я не случайно говорю «бегство», а не «изгнание». Как это ни грустно признать, но изгнания как такового почти не было. Сначала такая великая, в том числе и в военном отношении, держава, как Россия, не подготовившись к войне, проиграв Наполеону все дипломатические игры на предупреждение войны и подготовки к ней, бездарно привела завоевателя в Москву. Дипломатия российская была в это время ниже всякой критики, как, впрочем, и во времена пакта Молотов — Риббентроп, когда сталинская дипломатия проглотила все фашистские крючки с наживкой и растянула фронт от моря и до моря. Правда, Александру Первому всё же удалось умением Каменского, Багратиона, Барклая и Раевского захватить Финляндию, а Сталину с узколобостью Ворошилова, Тимошенко и Мерецкова тут не подфартило. К собственному народу мы традиционно относились хуже, чем к чужим. В Москву мы Наполеона привели, на Петербург дорогу открыли, в южные губернии ворота растворили, мы сделали всё для Наполеона, даже услужливо выпустили его домой, где он уже через три месяца имел трёхсоттысячную армию и снова превосходил нас вплоть до самого Лейпцига. Мы ещё и сожгли свою столицу, чем преступно гордимся до сегодняшнего дня. Между тем второй период войны, уже настоящий разгром Наполеона, мы замалчиваем. А без России этого не произошло бы. При той ничтожности европейских военачальников, которые ничем не отличались от наших Витгенштейнов и Барклаев. Кутузов единственно чем отличался от них — масштабностью своей личности, которая принесла на жернова петербургской бюрократии все свои недюжинные способности, самоосквернив их. Этим Кутузов проложил столбовую дорогу выращиванию в нашей государственной и военной области типа лицедея и симулянта этой деятельности, который процветает у нас с невероятной успешностью до сих дней. Я обращаю внимание на этот фактор трагический потому, что уже одно государство Российское он разрушил, а теперь довершает разрушение второго.

В комнате установилась мёртвая тишина, и только гость, любовно погладивший свою шапку, перед тем как водрузить её на вешалку, кашлянул.

— Но к делу, — ответил Олег на этот одиночный акт кашляния, — поговорим о заграничном походе нашей армии. В гостинице «Англетер» аббату Прадту Бонапарт не лгал: к этому моменту во Франции у него действительно было сто двадцать тысяч под ружьём, а те триста тысяч, которые он обещал привести с собою, он имел уже через два месяца, и численность войск его всё увеличивалась... В апреле Наполеон уже имел двести тысяч под ружьём на линии противостояния, союзники — девяносто, русских из них пятьдесят пять тысяч солдат. Последовал разгром под Лютценом 2 мая, и Наполеон занял Дрезден, через двадцать дней Бауцен. Обессиленные союзники ушли в Силезию. Потом перемирие. И вот осенью, когда союзники набрали полмиллиона солдат, из них русских сто восемьдесят тысяч, показалось, что развязка близка. Но разгром при Дрездене и отступление в Богемию... Здесь попробовали в роли главнокомандующего тоже фельдмаршала, уже Шварценберга. У Шварценберга двести тридцать тысяч солдат, у Наполеона сто семьдесят. Сначала нерешительные, в духе Кутузова, действия Шварценберга, и затем разящий удар Наполеона по левому флангу союзников, которые в панике бежали. Прикрывает беспорядочное отступление корпус Остермана-Толстого, уже хорошо знакомого французам, который разбивает преследователей при Кульме. И решающее сражение всей кампании происходит шестнадцатого — девятнадцатого октября, почти через год после Малоярославца, под Лейпцигом, известное нам под названием Битвы народов. Россия, Пруссия, Австрия и Швеция сломили здесь Наполеона, который имел двести тысяч французов, поляков, итальянцев, бельгийцев, голландцев при семистах орудиях. Ему противостояли более трёхсот тысяч солдат при полутора тысячах орудий.

— Ничего себе, — заметил боевитый молодой человек.

— Всё решалось в этой грандиозной битве в районе Вахау — Либертвильквич, где Барклай командовал восьмьюдесятью пятью тысячами солдат против ста двадцати тысяч бойцов Наполеона. Здесь наступает решительный момент... — Олег окинул взглядом всех присутствующих. — Может быть, есть желающие подкрепить себя во славу русского оружия?

Кирилл Маремьянович наполнил рюмки. Все молча выпили. Олег продолжил, вынув из лежащей перед ним папки испечатанные машинкой листы:

— Лейпциг лежит в широкой плодородной долине, изрезанной множеством рек и речушек в неглубоких долинах. Множество селений вокруг раскинулось живописно с их каменными постройками, крепкими оградами, церквями, которые представляют из себя превосходный реквизит для использования их в оборонительных действиях для цинично относящихся к населению военных. Много в этой благоустроенной местности каналов и рукавов течения рек Плейссе и Эльстера. В последней из них предстояло утонуть при бегстве одному из знаменитых маршалов Наполеона Юзефу Понятовскому [3] , племяннику польского короля Станислава Августа. Вокруг по долине Эльстера много болот. Во все времена сражения погода стояла мрачная, проносилась буря и срывала кровли, выворачивала деревья, нагрянувший за нею ливень залил бивачные огни готовившихся к кровопролитию сторон. Первый день сражения был мрачен и дождлив, а шестнадцатого октября, на второй день, всё время шёл дождь. Природа негодовала. Здесь Наполеон предполагал всеми силами ударить по войскам Барклая, но не смог, отложил атаку. И тогда был сам атакован.

— Так это и бывает, — заметил субъект.

— Как всегда, при отсутствии в войсках яркой личности, таланта в планах союзников была путаница. Шварценберг действовал в духе Кутузова при Тарутине или под Аустерлицем. Но здесь Наполеон был уже ослаблен. Генерал Толь, в отличие от Кутузова при Аустерлице, дал перед государем трезвую оценку диспозиции и действиям Шварценберга. Государь, помня этот печальный опыт, пригласил к себе австрийского главнокомандующего, но тот упорно защищал свои бездарные идеи. Обычно мягкий и уступчивый, Александр не выдержал и сказал: «Итак, господин фельдмаршал, вы, оставаясь при своих убеждениях, можете распоряжаться австрийскими войсками как вам угодно, но то, что касается до русских войск Великого князя и Барклая, они перейдут на правую сторону Плейссы, где им следует быть...» Таким образом, войска Барклая в числе восьмидесяти четырёх тысяч человек с четырьмястами орудиями (это в двадцать два раза больше, чем у Раевского при Бородине) расположились в две линии с резервом. Количество солдат Барклая превосходило число солдат Раевского на Курганной высоте в десять раз. Таким образом император Александр с помощью проявившего гражданское мужество генерала Толя, в отличие от Кутузова, спас войска союзные и свои от разгрома и решил судьбу Европы образом, прямо противоположным тому, который продемонстрировал Кутузов под Аустерлицем и под Москвой. Во второй линии стоял Николай Николаевич Раевский, за центром первой линии с первой бригадой третьей кирасирской дивизии и гренадерским корпусом. Именно эти войска решили судьбу Наполеона. Здесь же под началом цесаревича Константина Павловича стояла пехота Милорадовича с гвардейским пехотным корпусом Ермолова...

— Ермолова, — подчеркнул субъект.

— Так Толь, генерал из старинного эстляндского рода, переселившегося из Голландии в XV веке, участник Швейцарского похода Суворова, воевавший с турками, умело сражавшийся под Смоленском и Бородином и с декабря 1812 года генерал-квартирмейстер главного штаба Александра Первого, совершил то, что не решился сделать ни однажды за свои схватки многоопытный в царедворстве боевой выходец из древнего русского рода. Сражение шло на огромном пространстве и с переменным успехом. Почувствовав переломность момента, Александр Первый приказал лёгкой кавалерии идти на Греберн, а кирасирам Дуки и гренадерам Раевского — к Ауэнгейму, наиболее опасным участкам, где должны были развернуться решающие события. Там они и развернулись.

— Там, — подтвердил субъект.

— В полдень около двух часов французская кавалерия начала строиться в две линии для генеральной атаки. Это происходило к востоку от Вахау. Гвардейская кавалерия императора стояла здесь в резерве. Возглавить атаку Наполеон поручил неутомимому и отважному любимцу своему и мужу сестры его Каролины, сыну трактирщика, маршалу Франции, герцогу Бергскому и Клевскому, королю Неаполитанскому, истребителю роялистов в октябре 1795 года, герою Итальянского похода, герою похода в Египет, во главе гренадеров с ружьями наперевес разогнавшему Совет пятисот 18 брюмера 1799 года, командовавшему кавалерией в России и остатками Великой армии после бегства Наполеона. В этот полдень 16 октября оставалось два года без трёх дней до того, когда он с небольшим отрядом верных солдат будет схвачен в Калабрии близ Пиццы и расстрелян.

Быть может, в эти мгновения здесь, на равнине, которая знавала поступь железную когорт Рима и неисчислимых толп волосатых гуннов, решалась судьба одной из величайших империй в истории человечества. И, как все империи всех веков, обречённые в самом своём зачатии, она клонилась к позорной катастрофе.

У Мюрата корпус генерала Бордесуль, корпус генерала Мильго, шестьдесят орудий генерала Друо к тем, что уже ведут сражение... Команда звонко пронеслась, и десять тысяч конницы, сначала рысью, потом — ускоряя аллюр, пошли с Мюратом во главе! Это было время, когда генералы и маршалы и даже некоторые генералиссимусы не считали для себя зазорным идти во главе солдат своих на смерть. И сам же Мюрат накрывает батарею из тридцати орудий принца Вюртембергского, он сметает её. И Кременчугский полк сметён и вместе с командиром пленён. Но знамя полка спасает раненый поручик, передав его прусскому кавалеристу. А небо над сражением тяжелеет, страшные, тяжкие тучи надвигаются с севера.

— С севера, — подтвердил субъект.

— Разогнав прикрытие батареи, французы рубят прислугу, упряжь, лошадей, бросаются к плотине у Госсы и прорывают линию второго пехотного корпуса. Русская дивизия и прусская бригада торопливо строятся в каре. Гвардейский кирасирский полк бросается на батарею графа Аракчеева, латники захватывают орудия и готовятся увозить их... Французы яростно преследуют русские полки, захватывают пруды и селения у самой высоты, на которой с утра стоит Александр Первый. К ногам императора уже падают ядра. Царь несколько отступает по холму и даёт команду контратаковать. К Барклаю посылается граф Орлов-Денисов, чтобы выслать кирасир и лейб-казаков. Контратака эта несколько поддержала расстроенные полки гвардейской лёгкой кавалерии. Но войска принца Евгения Вюртембергского, разваленные надвое, обращаются в отступление. Полки здесь вырублены так, что от иных осталось не более ста человек, как это некогда получилось на батарее Раевского. Но здесь, не в пример безмолвствовавшей резервной батарее Кутузова при Горках, русские артиллеристы по приказу императора успели перестроиться и открыть уничтожающий огонь по предвкушавшим победу конникам Мюрата. Французы ответили тем же — неимоверной мощью огня. И Милорадович должен был признать, что здесь канонада «громче Бородинской». Вскоре Бонапарт, получив известие о взятии Макдональдом Кольмберга и о прорыве кавалерии Мюрата к Госсе, поздравляет своего союзника, короля Саксонского, с победой и приказывает звонить в колокола. Но бой ещё продолжается с невероятным ожесточением. А батареи второй линии от Вахау заставляют французов задерживаться... — Здесь Олег прервал чтение и коротко встряхнул протянутую в воздухе ладонь, с предложением обратившись к внимательно слушающим его: — Быть может, выпьют товарищи во славу русского оружия?

— Обязательно, — согласился субъект.

— Не выпить за это невозможно, — сказал гость в толстом свитере.

А Кирилл Маремьянович наполнил рюмки. По совершении ими сего ритуального действия Олег продолжил:

— После колоссальной этой конной атаки войска принца Вюртембергского отступили к Ауэнгейму, но и оттуда оказались выбитыми корпусом Виктора. И стало многим казаться, что исход сражения предрешён. Но здесь... Здесь, как под Салтановкой, под Смоленском, под Москвой, под Малоярославцем, под Красным, встал на пути французской славы Николай Николаевич Раевский. Второй гренадерской дивизией лично здесь командовал этот никогда не терявший присутствия духа человек. Раевский сам построил дивизию в батальонные каре. Видя крушение фронта, нависшее над союзниками, он приказал экономить боеприпасы. Атаку за атакой, почти без выстрела, одними штыками, вместе со своим генералом его солдаты отбили все атаки прославленных всадников Мюрата. Французы стали обтекать каре Раевского, каре стояло, как скала в бушующем грозном океане. Повсюду всё дымилось, и рушилось, и взрывалось. Эта невероятная даже по тем временам твёрдость дала возможность русским перестроиться, прийти в себя и повернуть ход сражения в свою пользу. Значимость всего момента этого Раевский понимал хорошо. Он ранен был пулей в грудь чуть ниже правого плеча. Но продолжал сидеть в седле и отдавать команды. До этого несколько раз ходил врукопашную с солдатами. Теперь было не до этого, теперь нужно было усидеть в седле и не подать вида. Кость пулею была раздроблена в ранении, но генерал не знал этого. Он только бледнел и бледнел. — Олег перевёл дух и продолжал: — Рядом сидел в седле адъютант его Константин Николаевич Батюшков, гениальный русский поэт и прозаик. В десятилетнем возрасте, двадцать семь лет назад, он был отдан на воспитание в частный пансион француза Жакино и в совершенстве владел французским языком. Французский язык, сказать к слову, хорошо знал и Раевский. Но русский он знал просто прекрасно вплоть до народного разговорного, чем решительно отличался от абсолютного большинства российских генералов и офицеров того времени. К моменту сражения при Лейпциге адъютант генерала был уже известным поэтом, членом литературного объединения «Вольное общество любителей словесности, наук и художеств», дружил с Гнедичем, был ранен в сражении с Наполеоном под Гейльсбергом и два месяца лечился тогда в Риге. Нашествие Наполеона он встретил, не сразу взяв оружие в руки: болел, потом видел ужасы сожжённой Москвы и позор её. «Ужасные поступки вандалов, или французов, в Москве, — писал он Гнедичу, — и в её окрестностях, поступки, беспримерные и в самой истории, вовсе расстроили мою маленькую философию и поссорили меня с человечеством». Поправившись, Батюшков бросился вслед наступающей русской армии, нагнал её в Дрездене и попросился к Раевскому. Всего неделю назад в палатке Раевского при свече и строгом лике с иконы святителя Николая Чудотворца Мирликийского Константин Николаевич под рёв проносящейся над равниной бури читал генералу свои стихи, написанные под впечатлением перехода русских войск через Неман 1 января, чуть более полугода назад:

Раевский тогда смотрел на вдруг переменившееся лицо человека, ему хорошо знакомого, и не узнавал его. Что-то внутри него явно произошло, и стал он другим. Поэт одновременно и помолодел и повзрослел: