Дело медведя-оборотня
Шрифт:
– И что же вы тогда сделали? – спросил, в свою очередь, Рафиков.
– Тогда я как с цепи сорвался, такая злость меня взяла! Побежал к усадьбе кольбинской, влез на дерево и стал его высматривать. Знал, куда он пойдет, на пенек свой. Гляжу, вышел он гулять в рощу, как обычно. И все ходит и что-то в книжку записывает. Дождался, как он под дерево сядет, прыгнул и задрал его, он и не понял ничего. Бумажку вырвал из книжечки, да там, по счастью, меня не было написано, разобрал кое-как.
– Бумажку эту куда дели?
– Тимошке на ней записку написал, что на мену прислать. А нешто меня по ней нашли? У меня-то бумага извелась вся, а на бересте писать не стал. Бумажка вроде и есть бумажка, как же по ней найти?
– Нет, не по ней, – ответил отец Глеб, – не по ней.
Андрей ласково посмотрел мокрыми глазами на отца Глеба и сказал:
– Вы хоть и выследили меня, век бы не поймали. Я в лесу ведь что дома! И с собаками не нашли бы! Да только голос у тебя, батька, точь-в-точь как у отца моего названого, покойного батюшки Ионы! – Андрей снова заплакал и продолжил, рыдая: – И похожи вы очень! Так бы я, может, и ушел, а тут окрик твой услышал да увидал, в голове как бахнуло, я с дерева и свалился.
Отец Глеб погладил его по голове и вытащил из сумки фотокарточку, на которой был запечатлен не совсем старый мужчина в монашеском облачении. Нестор отложил перо и подошел поближе, чтобы рассмотреть фотографию.
– А вы с ним немного похожи, отец Глеб, – сказал он, пристально вглядываясь в карточку, – сходство есть, конечно. Это тот самый отец Иона?
Тут Андрей судорожно затрясся всем телом, упал на пол и, обхватив руками ноги отца Глеба, закричал:
– Прости, батюшка, прости-и-и!!! Приму казнь, только дай человеком умереть! Больно страшный голос того третьего, третьего батюшки – черного зверя! Как он серчал! А сейчас он осерчал за то, что вам попался, все тайны его рассказал! Ночью в камере ругал меня! Говорит, ты рубашку-то завяжи на решетку, а в петлю и залезь, я, мол, тебя спасу! Ох, как страшно мне, батюшка!!!
– Не бойся, сынок, встань, – ответил отец Глеб, – это не третий батюшка говорил!
– А кто же? – Андрей стал затихать. – Кто?
– Злой враг обманул тебя, Андрюша, притворился батюшкой, чтобы душу твою заполучить! Только мы ее ему не отдадим, видит Бог!
Андрей встал на колени, вытащил крестик, висевший у него на шее, и, сжав его в кулаке, снова заплакал, опустив голову.
Послесловие
В здании у Чернышева моста, как всегда, царило оживление. Набережная у входа в министерство была забита дорогими экипажами, чиновники высокого ранга, генералы, курьеры и полицейские входили и выходили, впуская через высокие двери порывы холодного осеннего ветра. Укрывшись от общей суеты, в закутке возле лестницы, ведущей на второй этаж, собралась странная компания – высокий статный мужчина с седеющей бородкой, похожий на отставного военного, моложавый батюшка в коричневом подряснике и подозрительный патлатый тип в кургузом пальто, размахивающий стопкой помятой исписанной бумаги.
– Вы просто не можете понять всю важность момента, Роман Мирославович! – Барабанов почти что кричал, находясь в полной экзальтации. – Об этом напишут в английских газетах! Нет, я не смогу молчать! Теперь, когда я своими глазами видел все, всю тяжесть жизни простых людей, брошенных и забытых всеми, те лишения, которым они подвергаются и по причине которых творится неописуемое зло! Этих людей не видно из окна министерского кабинета, так я расскажу ему, все расскажу! Нет, и даже не просите! Я брошу эти слова ему прямо в лицо!
– Нестор, тише! Я вас умоляю! – Муромцев огляделся по сторонам. На счастье, окружающие были слишком заняты своими делами, и на троицу никто не обратил внимания. – Я уважаю ваш порыв, но пользы от этой выходки, которую вы задумали не будет никакой. Министр придет в ярость, а вас упекут в крепость. А если хорошенько покопаются в ваших прошлых делах, то, может, и вовсе отправят на каторгу!
– Им не напугать меня оковами! – Нестор откинул спутанные волосы со лба и поглядел на друзей с выражением, должным выражать героическую решимость.
– Не сомневаюсь в вашей смелости. Но ведь после такого скандала наш отдел неизбежно закроют, а нас отстранят от дел. Кто же тогда поможет этим несчастным? Кто спасет их от злодеев? Прошу вас, перестаньте гримасничать и отдайте вашу речь, пока ее кто-нибудь не увидел. – Сыщик попытался забрать листы у Барабанова, но тот поспешно отдернул руку и запихал бумаги за пазуху. – Отец Глеб! Может, вы сумеете на него повлиять, пока он не натворил дел?
Священник посмотрел на Барабанова долгим взглядом и со вздохом проговорил:
– Иногда тихое, кроткое слово слышнее, чем крик. Прежде чем кричать, позвольте мне сказать министру и градоначальнику свое тихое слово.
Барабанов, все еще пыхтя, раздумывал над ответом, когда Муромцев нетерпеливо заглянул ему через голову:
– Слава богу, вот и Будылин!
Начальник сыска уже заметил их и приближался с самой радушной улыбкой. Сзади за ним, блестя пенсне, пружинисто вышагивал Ларсен в сопровождении сопящего и отдувающегося Щекина.
– Роман Мирославович, коллеги, – Будылин принялся энергично пожимать руки своим подчиненным, – поздравляю с раскрытым делом! Но повременим с празднованием, у нас впереди встреча с высочайшими чинами, приятного в этом не много, но через эту святую инквизицию мы должны пройти, такова часть работы. Так не ударим в грязь лицом! Пойдемте же, не хватало еще опоздать.
Сыщики под предводительством Будылина заняли наконец свои места за овальным лакированным столом и устремили все взгляды на министра. Тот долгое время хранил молчание, перекладывал листы рапорта, многозначительно указывал сидевшему рядом градоначальнику на некоторые строки и задумчиво поглаживал свои невероятные бакенбарды. Через минуту, когда Барабанов, не выдержав напряжения, уже начал ерзать и покашливать, министр вспомнил про своих посетителей и обратился к ним бодрым тоном:
– Ну что же, Иван Дмитриевич, позвольте вас поздравить! Вы снова сослужили отличную службу для Государя и для Отчизны. Как и ваши сыщики. Настоящие орлы!
Градоначальник, согласно кивавший речи министра из своего кресла, иронично оглядел разношерстную команду. Барабанов сидел мрачный как туча, Ларсен, напротив, сиял от начальственной похвалы, а Щекин безуспешно попытался подобраться и втянуть огромный живот. Министр продолжал:
– Преступления, которые вы расследуете, может, и не несут прямой угрозы Государству, но важность для нашего министерства имеют чрезвычайную, так как производят большое возмущение в губерниях, да и по всей Империи. Что уж там, иной раз зверство, совершаемое злодеями, настолько дико и несусветно, что доходит до самого Государя. – Министр благоговейно возвысил голос и прижал правую руку к орденам, покрывающим грудь. – А Государь наш человек добросердечный, жалеет несчастных и впадает временами в большое расстройство. Наше министерство подобного допустить не может, и всем нам должно проявлять величайшую добросовестность и усердие на защите Государя и Отчизны. И ведь есть от кого защищать! Поистине до страшных вещей может дойти человек! – Он вновь открыл рапорт и принялся водить пальцем по странице. – Насильничать детей, жестоко убивать, рядиться в шкуры! Безумие! Дикость! Двенадцать душ успел погубить злодей, прежде чем вы остановили его…
– И это только доказано двенадцать, – тихо заметил градоначальник со своего места, – а сколько их было? Нам и не узнать теперь.
– …остановили его, и негодяй уже не сможет никому навредить. Наше правосудие порой способно проявлять похвальную расторопность, и, как вам известно, преступник был приговорен к смертной казни и на прошлой неделе его уже вздернули на виселице, как бешеного пса. И я уверенно могу сказать, что это ваша, Роман Мирославович, заслуга. Ваша и вашей команды. Только так мы победим преступность и установим законопослушание. Только так – выжигая каленым железом эти гнойники, истребляя чудовищ подобно античным героям! Роман Мирославович? С вами все хорошо? Что-то вы побледнели.