Чтение онлайн

— Все, я все понял! Я бегу!

В тот вечер Ершов так торопился, что даже взял такси. (Теперь это невозможно представить, но в то время обычный доцент мог себе такое позволить.) Остановив машину у дачи Ермолаева, Сергей расплатился и кинулся к дому. В окнах горел свет. Стукнув раз, другой, Ершов распахнул дверь и чуть не налетел на толстую рыхлую женщину — жену Ермолаева.

— Василий Григорьевич?

— А вы Ершов?

— Да.

— Так он уехал.

— Давно?

— С полчаса, но вы должны объяснить мне…

— Я?

— Да, вы?

— Что?

— Что произошло? Вася весь день писал, писал. Потом вывел «жигули». «Куда?» — спрашиваю. Он засмеялся, сказал, что вы объясните, оставил вам пакет, а потом обнял меня, поцеловал и уехал.

Ершов два раза ударил кулаком в стену, сморщился, схватил конверт и бросился на улицу, бегом помчался к домику коменданта.

Петра освободили на следующий день, а вечером Ершов сидел у Иерихона и рассказывал:

— Ермолаева успели остановить в самую последнюю минуту. Мгновение, и было бы еще два трупа, он хотел убить третьего, а потом себя. Ту девушку, которая была с Гришей в его последний день, так запугали, что в милиции она молчала. Но перед тем, как эмигрировать, сообщила все Василию Григорьевичу. Он об этой троице разузнал, но мстить не решался. Вдруг ночью на лугу Ермолаев встретил Яковлева, и не просто встретил — тот шел и приговаривал: «Сейчас ребят позову, сейчас ты, Петруша, цепочку попробуешь, и Дашка узнает, как мне отказывать». А Ермолаев с юности по ночам без пилы никуда не ходил… Не мне его осуждать. Ну, а уж убив первого, Василий Григорьевич решил не останавливаться, второго тоже успел, на третьем его взяли. Судить, я думаю, не будут. Не поднимать же дело об убийстве его сына. Объявят сумасшедшим, посадят в психушку. Да ладно, главного мы добились, Петра освободили.

— Да, — зачмокал Иерихон. — А я все же думал, что политическое окажется дело, а тут простая уголовка. Зато ты теперь — первый свободный советский сыщик, частный детектив.

— Какой к черту сыщик, — отмахнулся Ершов. — Первое сентября на носу, в колхоз со студентами ехать, потом семинары, зачеты, экзамены…

Но через три месяца со знакомыми Пироговых случилась беда. Помочь им никто не мог, и Дарья посоветовала обратиться к Ершову.

«До тех пор почти у всех нас было достаточно силы, чтобы удерживать слезы; но, видя, как он пил, и после того, как выпил, мы уже не владели собой. У меня, несмотря на все усилия, слезы текли ручьем так, что я был вынужден закрыться плащом, я оплакивал не горе Сократа, а свое собственное при мысли, что сейчас потеряю друга. Кротон не мог удержать слезы и вышел раньше меня…

…Между тем Сократ, который до сих пор прохаживался, сказал, что чувствует тяжесть в ногах, и лег на спину, как ему приказал сторож. Тогда последний подошел к Сократу, исследовал его стопы, бедра, сильно сжал стопу и спросил, чувствует ли он. Сократ ответил, что нет. Затем он сжал бедра и, подымаясь выше, показал нам, как холодеет и коченеет тело. Он снова ощупал его и сказал, что только холод достигнет сердца, Сократ умрет. Уже вся нижняя часть живота похолодела. Тогда, раскрывшись (он был покрыт), Сократ сказал: «Кротон (это были его последние слова), мы должны петуха Эскулапу, не забудь принести этот дар». — «Это будет сделано, ты ничего больше нам не скажешь?» — Ответа не последовало, и немного спустя он сделал конвульсивное движение. Тогда сторож раскрыл его совсем; взгляд Сократа был неподвижен. Кротон, увидев это, закрыл ему рот и глаза…»

Сергей Ершов любил называть себя вольным художником. Художника, в буквальном смысле этого слова, из него не получилось, но вольной профессией он все же обзавелся. Он был высок, худ, с профилем, вырисованным прямыми сильными линиями, с короткими, торчащими щетиной черными волосами, лишь слегка усыпанными снежинками седины. Сергей Ершов владел тремя языками, в государственную контору не ходил: где договор переведет, где проект, статейку, посидит на синхронном переводе, а там, глядишь, уже и на пиво, и на сыр набежало, а большего он и не искал. Так уж получилось, что Ершов родился в нашей стране, познал все ее прелести на своей шкуре и не имел ни малейшего желания строить себе гнездо… Но он и болел своей несчастной родиной, любил ее и не только никуда убегать не собирался, но даже не мог подолгу удерживать себя в придуманной роли ироничного созерцателя — и вляпывался из одной авантюры в другую.

Об одном из самых невинных его приключений — эта повесть.

Против Ершова сидела тридцатилетняя барышня, которая примечательна была лишь крайне длинным заостренным носиком и непомерно большой грудью на тщедушном субтильном теле. Она утирала батистовым платочком уголки выпуклых серых глаз, но тушь уже все-таки успела растечься паутинкой.

— Что делать, Серж, что делать? Теперь они убьют меня, я знаю, они обязательно меня убьют.

— А ты не бредишь, Галя, погоди, — пытался успокоить ее Ершов. — Это не истерика? Ты пережила такое потрясение, может, тебе все кажется?

— Даже ты не веришь. Куда мне идти? В милицию? Да ведь если они узнают, что это убийство, то именно я окажусь преступницей. Если до этого и меня не отравят.

— Но зачем?

— А зачем отравили Женю?

— Хорошо. Успокойся. Если ты права, то произошло два убийства, целых два. Ведь ты их совершить не могла, второе теоретически — да, но первое? Так, может, если у тебя есть сомнения, то следует обратиться к властям?

— А ты забыл, кто у нас власть? И потом, отца Гаврика кремировали. Яд найдут только в Жене, а я фармацевт.

— Но ты уверена в отравлении?

— Так в этом же все и дело, я же говорила тебе…

— Ну, повтори.

— Я же рассказывала, мы приехали к Инке, развлекались. Потом приехал мэр, помянули его отца, и Гаврик расчувствовался, вспомнил, как все тогда происходило. А тут мой Женя возьми и ляпни, что точно так же Сократ умирал, когда цикуту выпил, ходил и бормотал, и добормотался. И все вроде нормально шло, но вдруг по дороге домой Женя начал умирать, и умирать так, как и Сократ, и отец мэра. Остановились, пока я его на свое место перетащила, пока до больницы доехали, он почти уже и не дышал, и никакие реанимации ничего не смогли, и все на диабет списали. Никто о кониуме даже и не подумал.

— А это еще что такое?

— А это современное название цикуты, кониум применяют в гомеопатии, ъ очень маленьких дозах. Но я в своей аптеке могла бы достать его достаточно.

— Но ведь Женька, на самом деле, болел, может, это не убийство?

— Последнее время он был полностью компенсирован, и главное, он умер точно так же, как отец Гаврика, так же, как Сократ, я Федона не один раз перечитала.

— И ты пришла ко мне, свободному художнику и авантюристу?

— А к кому же мне еще идти, Ерш? Ты столько лет был нашим другом, ты должен меня спасти. Ведь рано или поздно, но убийца решит напасть на меня, ведь он догадается, что я знаю о преступлении.

— Отлично! — Ершов хлопнул в ладоши. — У меня нет ни лицензии на частный сыск, ни маузера в деревянной коробке, но гулять так гулять.

В тот же вечер Ершов набрал номер телефона дочери мэра — Инны. Надо сказать, что до перестройки мэр рабо тал профессором политэкономии социализма, тоже был человеком не маленьким, но еще не настолько оторвался от народа, чтобы запретить своей дочери вращаться в компании с одним веселым остроумным молодцем, то есть с Ершовым. Отозвался автоответчик. Ершов на секунду замешкался, но потом продиктовал:

— Старуха, тот самый Ерш беспокоит, есть дело на полмиллиона долларов.

И назвал номер своего телефона.

Инна позвонила через два часа.

— Тот самый Ерш?

— Старуха, милая, чертовски рад тебя слышать.

— Ерш, я лет десять назад могла быть старухой, а теперь это не годится, ибо звучит крайне двусмысленно.

— Девонька моя, как же нежен твой слух, но потому-то тебе и звоню, тебе, обладающей изящной речью и тонким вкусом.

— Я сражена.

— А если серьезно, то учти, что я перевел пару гениальных текстов. Я, сама знаешь, парень простой, деревенский, перевожу-то, дай Бог каждому, но стиль… но лоск… Мне срочно требуется гениальная соавторша, которая гениально владеет словесностью и крайне красива, сие тоже обязательно, ибо, как тебе известно, я старый эстет.