Чтение онлайн

— Ну что, парень? — спросил тот.

— Согласен, — кивнул он, отвернулся и спрятал лицо в ладони.

Аршинов облегченно вздохнул, перекрестился и обратился к монаху:

— Автоном, дружище, тебе я приказать не могу, ты лицо духовное. Но, может, пойдешь с нами за компанию? Потом замолишь грех, епитимью на себя наложишь. Понимаешь, надо…

— И благосвятся в семени твоем вси языцы земныи, занеже послушал еси гласа моего. [61]

— Значит, согласен. Вот и славно, — Аршинов потер ладони. — Малькамо, сообщи старейшинам, пусть готовят пир.

— Подождите! — остановила я собравшихся было расходиться членов экспедиции. — Малькамо, а ты спросил о крокодилах? Это те, которые за мной гнались? Или в преддверии праздника вы тут забыли о нашей цели.

— Ничего я не забыл, — улыбнулся принц в ответ. — Просто крокодилы — это запрет, и о них с чужаками не говорят. Вот когда мы пройдем обряд инициации и станем не чужими этому племени, вот тогда старейшины поделятся знаниями.

— Что ж ты сразу не сказал? — удивился Аршинов. — Тогда бы о несогласии и речи не было бы. Вперед, орлы!

В деревне вовсю готовились к празднику: мужчины собирали легкие навесы, женщины что-то готовили из скудных припасов. Над деревней стоял запах острых специй и дыма. Подростки расчищали деревенскую площадь, сгребая камни и мусор в сторону. Посреди площади складывали хворост, обложив его крупными валунами.

Мы приблизились. Женщины, не отрываясь от готовки, перебрасывались словечками, выкрикивая их тоненькими голосами. Их говор напоминал журчание ручейка и крик соек над ним. Все смотрели на нас с любопытством. При виде бородатых Автонома и Георгия цокали языками. Агриппина жалась к осетину, вид у нее был одновременно и воинствующий, и жалкий.

Нас усадили неподалеку от места, где будут развиваться события. Две женщины принесли какой-то напиток в половинках тыквы. "Токо", — сказала она, улыбаясь и протягивая Малькамо сосуд.

— Что это? — спросила я.

— Напиток из корней местного кустарника, — ответил он и приготовился было выпить, но я взяла у него чашу и залпом проглотила содержимое. Мне хотелось не только есть, но и пить. Напиток имел солоноватый вкус и напоминал имбирное пиво.

— Эх, Полин… — сокрушенно покачал он головой. — Это же ритуальный напиток, только для мужчин. Чтобы у них прибавилось сил и ушли тревоги.

— Малькамо, разве можно быть таким женоненавистником? — засмеялась я. Мне вдруг стало легко и приятно. Люди милы, а жизнь прекрасна. — Почему ты считаешь, что только мужчинам нужно вернуть силы. Разве я перенесла меньше тебя?

— Как тебе будет угодно, — пожал он плечами. — Питье это не вредное, только в голову ударяет не хуже шампанского.

Между тем приготовления к празднику подходили к концу. Жители деревни удалились в хижины, и вышли переодетые в белые праздничные шамма. Мужчины украсили себя высокими шапками с неизменным бубликом поверху, метелками из конского волоса и амулетами, сшитыми из шкуры какого-то лохматого животного. Женщины надели браслеты и повязали на головы яркие платки. Движения у них стали раскованнее, бедра заходили ходуном. Они приплясывали, неся на головах подносы с праздничным угощеньем. Старухи сгоняли детей в сторону, а те ускользали от них, чтобы побыть в гуще событий.

Вскоре все было готово к празднику. Зазвучали барабаны, их тревожная дробь пробуждала волнение. Послышались звуки рожков — это мужчины дудели в длинные загнутые трубы, сделанные из рогов антилопы. Вспыхнул костер. В его неровном пламени фигуры теряли очертания, расплывались и исчезали. Многочисленные тени совершали круговорот, повинуясь движениям своих владельцев. Старухи бросали в костер сухие толченые листья, от которых пламя вспыхивало синим цветом и по всех округе разносился терпкий, манящий запах. На душе становилось легко и покойно.

Мужчины и женщины образовали хоровод и стали плясать вокруг костра, притоптывая голыми пятками. Их зрачки были расширены так, что совсем не было видно белков глаз. И взгляд казался пугающим.

Нам предложили инджеру с просяной кашей и овощами, и все тот же напиток токо. Наконец-то мы насытились — это была наша первая трапеза после падения с водопада.

В голове шумело от запахов, в желудке ощущалась приятная тяжесть, во рту горели огнем пряности, которыми была щедро посыпана инджера. Сколько бы я не пила токо — не помогало, хотелось пить еще и еще.

Мои сотоварищи не отставали, пили и ели за троих. Наконец, Аршинов оторвался от еды и, икнув, произнес:

— А не потанцевать ли нам? Вон как пляшут душевно.

Казак встал и побрел к костру, где толпились эфиопы. Вокруг него сразу образовался круг. Николай Иванович топнул сапогом, повел рукой и принялся отплясывать камаринского под барабаны и рожки. Он ухал, хлопал ладонями по груди и коленкам, а эфиопы воздевали руки к небу и выкрикивали гортанными голосами, вторя ему.

С места поднялись и другие. Токо ударил в голову. Нестеров дергал плечами, исполняя цыганочку, осетин Георгий зашелся в лезгинке, вызвав всеобщий восторг, даже Автоном притоптывал.

Груша сидела возле меня и рыдала в голос:

— Сейчас Егора прельстят эфиопки! И он меня позабудет!

— Помолчи, Агриппина, он не любострастия ради пошел на это. У нас святая цель! Пошли спать, не наш это праздник, мы чужие здесь. А ты у нас девушка невенчанная, рано тебе на такое глядеть.

— Барыня, туда охота, в круг! Вон какие среди них статные.

— Да ты что, Груша, совсем не в себе, что ли? Этих молодцев и так мало, будут они еще на тебя тратиться.

Вздохнув, Агриппина поплелась за мной, в хижину, которую нам выделили заранее. Она поминутно оглядывалась, вид ее выражал сильнейшее мучение.

Мы вошли в хижину и принялись укладываться. Я отвернулась к стенке и сомкнула глаза. С деревенской площади доносился барабанный бой, заунывное хоровое пение и вой антилопьих рогов. Агриппина ворочалась, прислушиваясь ко мне, но я лежала тихо. Она подумала, что я заснула, встала и выскользнула из хижины. Я не стала ее останавливать, собственно, кто я ей?

Сон не шел. Постепенно затихли шумы на площади, им на смену пришли другие: из всех хижин стали раздаваться сладострастные крики и стоны. Казалось, мужчины и женщины конкурировали: кто сильнее закричит. Ни малой толики стыда не было в этих звуках, наоборот, природа брала свое, возрождаясь внутри сплетенных тел.

Мне показалось, что я расслышала выкрики "Эх!..", "Хорошо-то как!" и даже "Адам позна Еву, жену свою…". Уснуть среди этой вакханалии не было никакой возможности. Поэтому я предалась воспоминаниям. Перед моими глазами проносились образы классных комнат, где под руководством дежурных синявок [62] я заучивала французские глаголы, катание на коньках по замерзшему пруду, пасхальную всенощную…

Было душно, я откинула травяную занавеску, закрывающую вход в хижину, села и обхватила колени руками. В проем светила полная луна.