Чтение онлайн

Но Андрэ больше никогда не вернётся домой.

– Здравствуйте, – поздоровалась я, когда Тоня словно на крыльях подлетела к нам.

– Здравствуйте, – выдохнула она и повернулась к помощнику: – Вы нашли её? Вы нашли Андрэ?

Бун замялся и опустил глаза, комкая в руках форменную фуражку.

– Тоня…

– Миссис Гилрой, – вступила я. – Меня зовут Самира Рид, этой мой напарник Гэри Майерс, мы федеральные маршалы из девятого отдела.

Не многие на слух узнавали фразу «девятый отдел», хотя о нас регулярно говорили в новостях. Порой даже чаще, чем о звёздах поп-индустрии.

Но эта женщина знала.

– Девятый отдел? – бледнея, переспросила она, прикладывая руку к сердцу. – Но зачем вы здесь? Вы же занимаетесь вампирами и…

И в этот момент до неё дошло. Со всхлипом вздохнув, она зажала рот. Её глаза с полопавшимися сосудами заполнились слезами.

– Моя дочь…, – оторвав руку от губ, простонала мать. – Её похитил вампир, да?

– Миссис Гилрой, – я подошла ближе и взяла её за руку, стиснув маленькую ладонь своими пальцами. Мы были похожи. Одного роста, мелкого телосложения. – Мне очень жаль, но ваша дочь была найдена мёртвой.

Короткий надрывный вскрик – и ослабевшая женщина рухнула наземь.

– Помогите мне! – потребовала я, но можно было и не говорить.

Бун без размышлений подхватил Тоню на могучие руки и понёс в дом. Я успела задаться вопросом, а сможет ли он протиснуться в узкую дверь, да ещё с ношей на руках, но помощник продемонстрировал чудеса гибкости, бочком войдя в маленький бело-голубой дом, трогательный и милый.

Бун уложил мать Андрэ на узкую кушетку, застеленную кремовым пледом с забавными кисточками, и поторопился на кухню, что набрать стакан воды.

Мы с Майерсом переглянулись. Напарник кивнул, правильно распознав мой взгляд, и присел рядом с женщиной. Взяв худую кисть, он поискал пульс, нашёл и начал прислушиваться к биению сердца женщины, сверяясь с наручными часами. Тоня уже успела прийти в себя, но всё ещё находилась в том состоянии, в котором одной лучше не оставаться. Её голова постоянно запрокидывалась, глаза закатывались под едва открытые веки, губы стали землистого цвета, а на щеках и шее появились совсем уж нехорошие пятна.

Пока Майерс мысленно считал, а Бун прикладывал к тонким губам Тони стакан, пытаясь уговорить её сделать пару глотков, я начала обход дома. Хотя обходить было почти нечего.

Рядом с кушеткой стоял маленький обеденный стол на четыре персоны и столько же стульев, которые легко можно было сложить и убрать в шкаф. Но основная кухонно-хозяйственная зона расположилась слева от входа. Здесь выстроились компактные белые деревянные шкафчики, плита, холодильник, мойка и стиральная машина. Всё было устроено так, чтобы по максимуму использовать каждый сантиметр. Справа сделали зону для отдыха и сна, отгородив её стеклянными раздвижными дверьми. За ними можно было разглядеть односпальную кровать, покрытую одеялом в мелкий голубой узор, и маленький телевизор на подставке. Особенное внимание привлекала лестница, пространство под узкими ступеньками которой было переделано под шкафчики с дверцами. Лестница вела на второй этаж, который больше напоминал что-то среднее между мансардой и верхней койкой двухъярусной кровати. Межкомнатная перегородка отсутствовала, что позволяло беспрепятственно изучить обстановку. Там, прямо на деревянном полу, лежал толстый матрац, на нём стоял раскрытым старенький ноутбук. Рядом лежали игрушки, небрежно валялись спортивные штаны, пара юбок и разноцветная кипа футболок.

– Там, – я указала наверх, – жила Андрэ?

Тоня, которую Майерс и Бун посадили и даже дали подержать стакан, подняла на меня больные глаза и с трудом кивнула. Её губы дрожали, а с ресниц капали слёзы прямо в стакан. Она могла сорваться на истерику в любой момент. Но женщина была гордой и считала, что рыдать при посторонних недопустимо, а потому изо всех сил держала лицо. Когда мы уйдём, мать будет выть в подушку, словно раненая волчица.

Я подошла к столу, где под стенкой выстроились в ряд фотографии в рамках. С глянцевой бумаги, закрытой стеклом, на меня смотрела девушка с яркой, манящей улыбкой. Счастливая, здоровая, симпатичная, она была воплощением беззаботной юности, жизненной силы и подросткового максимализма. Того времени, когда уверен – мир готов дать тебе всё, стоит только захотеть. Думать о том, что эта же девушка сейчас лежит в труповозке, запакованная в пластиковый пакет и увозимая в ближайший морг, было тяжело. Злость огнём зажглась под сердцем.

– Расскажите об Андрэ, – мягко попросила я, выдвигая стул и садясь.

– Об Андрэ…, – печальным эхом повторила мать. – Я даже не знаю… не знаю, с чего начать.

– С чего хотите, – пожала я плечами, не пытаясь её направлять.

Тоня сгорбилась над собственными коленями и заговорила, стискивая стакан тонкими бледными пальцами:

– Андрэ… знаете, она хорошая… была хорошей. Кто бы что о ней ни говорил, но она была доброй девочкой. Просто… ей было трудно. Нам обеим… было трудно. У нас давно проблемы с деньгами. Я стараюсь как могу. Беру подработку на дом, – и она, не поднимая головы, указала рукой в сторону ручной швейной машинки, стоявшей на полу возле стола. – Шью, крою ночами. Делаю всё, чтобы заработать лишнюю сотню. Конечно, этого недостаточно. Андрэ – ещё совсем юная, ей хочется… хотелось… красиво одеваться, покупать косметику, менять сумочки, гулять с подружками, ездить в Портленд по выходным на собственной машине. Жить как все. А я не могла ей этого дать. У нас едва хватало денег на самое основное. Конечно, Андрэ на меня злилась и обижалась. Она скрывала от друзей, что покупает одежду в комиссионке и на распродажах. Врала, что якобы тётя отправляет ей посылки из Европы. Я бы с удовольствием сама ей шила, но Андрэ не нравилась моя одежда. Она называла её старомодной, говорила, что у меня нет вкуса.

Миссис Гилрой судорожно вздохнула.

– Ей просто хотелось быть красивой и популярной, – женщина повернулась ко мне и с надрывом выплакала: – Но она не была плохой! Понимаете? Не была! И не заслужила смерти!

Я пересела на кушетку. Взяв женщину за руку, крепко сжала.

– Я вам верю.

Хрупкие плечи задрожали.

– Что произошло в день, когда вы видели дочь последний раз?

– Я… Мы опять поссорились. У нас городок маленький, слухи быстро расходятся. И всегда найдутся желающие посплетничать. В мой магазинчик пришла мать одной из школьных знакомых Андрэ и рассказала, что видела дочь в компании парней. Сказала по этим ребятам тюрьма плачет, что все они бандиты и наркоманы, забитые татуировками бездельники, шатающиеся по улицам в поисках проблем. Придя домой, я прямо спросила у дочери, кто такой ЛаБелль и его компания. Андрэ грубо ответила, что это не моё дело. Я разозлилась, слово за слово и всё переросло в скандал. Дочь выкрикнула, что ей надоело жить в бедности, считая копейки, и она готова сделать что угодно, лишь бы выбраться из этого города и никогда не возвращаться. Не видеть никого, и меня тоже. Я… я сорвалась. И…

Женщина задохнулась от боли, не в силах больше говорить. Но этого и не требовалось. Все семейные скандалы похожи друг на друга. Все семейные праздники, кстати, тоже.

– И вы сказали, что если ей не нравится, то она может уйти и жить самостоятельно за собственный счёт, – проговорила я. Спрашивать не требовалось, всё было слишком очевидным.

Тоня кивнула, пряча лицо. Ей было стыдно, тошно и отчаянно больно. Последнее, что она сказала дочери, было не словами любви, а фактически разрешением исчезнуть.

– Вы не виноваты в том, что случилось, – я погладила тонкую ладонь с исколотыми швейной иглой кожей. Наверное, Тоня была из тех, кто предпочитал не защищать пальцы во время намётки швов, когда так легко пораниться.

А ранилась она часто.

– Я прогнала её, – сдавленно всхлипнула мать погибшей.

– Нет, вы просто не сдержали эмоций в трудный момент. Так бывает. Со всеми бывает. Андрэ знала, что вы это сказали сгоряча. Как и вы знаете, что дочь вас любила и не хотела быть грубой. Просто не совладала с собой.

– Да, – закивала женщина, вытирая заплаканное лицо. – Да. Она хорошая. Очень умная и упорная. Знаете, Андрэ ведь могла поступить в колледж и даже получить стипендию. Пробный тест она сдала очень хорошо. Несмотря на все пересуды за её спиной.

И Тоня подняла взгляд на Буна. Тот растерялся, стушевался и даже как-то стал меньше ростом. Одно дело говорить гадости о школьнице мне, там, где никто не слышит. И совсем другое – смотреть в глаза безутешной матери, знающей, что ты терпеть не мог её убитого ребёнка.