Чтение онлайн

Заметив, что мужество и революционная песня осужденных внесли колебания в ряды солдат, начальство прекратило чтение приговора и поспешно послало к осужденным попа. Матросы отказались от его услуг. Они же наотрез отказывались надевать мешки и требовали не завязывать глаза перед расстрелом. Но им в этой последней просьбе отказали, ссылаясь на закон.

В последние минуты приговоренные призывали матросов и солдат отомстить за них. Матросы, надевавшие мешки на своих товарищей, преодолев чувство страха перед начальством, плакали. Расстрелом руководил палач комендант Кронштадтской крепости генерал Адлерберг. Первым залпом были убиты только 3–4 человека, многие были ранены, несколько человек остались невредимы. Исполнители казни едва держались на ногах от волнения и не могли метко целиться. Убитые и тяжелораненые, падая, тянули канат к земле. Легкораненые пытались подняться. Но канат притягивал их к земле. Раздавались стоны, крики и проклятия. После второго залпа несколько человек еще были живы. Тогда Адлерберг приказал выдать матросам патроны и добивать осужденных поодиночке. Началась беспорядочная стрельба. Наконец, крики и стоны замерли. Побоище окончилось. Казненных стали укладывать в парусиновые мешки, чтобы сбросить с грузом в море. Но мешков оказалось мало, и тогда в один мешок стали запихивать по нескольку трупов. Вдруг раздался крик умирающего: «Братцы! Добейте, ведь я еще жив». Выстрелом в упор покончили и с этим несчастным. Мешки с расстрелянными погрузили на пароход, отвезли за Толбухин маяк и сбросили в море».

«Кронштадтские рыбаки, — сообщалось в газете «Казарма», — стали все чаще и чаще вылавливать сетями трупы матросов. Одежда на них матросская, ноги босые. Рыбаки боятся ответственности и, выловивши труп, бросают его снова в море. Несколько трупов расстрелянных моряков прибило к берегу у царского дворца в Петергофе».

Разумеется, описание любой казни всегда тяжело читать, казнь она и есть казнь. То, что казнимые вели себя достойно перед лицом смерти, вполне реально, ведь они были все же русскими людьми. То, что казнили неумело, тоже похоже на правду, так как стреляли в мятежников не профессиональные палачи, а назначенные караульные матросы. Не верится лишь в то, что тела погибших просто кидались в море, чтобы их потом прибивало к берегу или их вылавливали рыбаки. Последнее — это очередная легенда–страшилка для обывателей.

Как и после событий в Свеаборге, в поражении эсеры обвинили эсдеков, а эсдеки — эсеров. Из хроники восстания, написанной в советское время: «Власти заранее знали о выступлении и подготовились к нему. Эсеры обещали поддержку солдат–енисейцев, также они обещали, что их сторонник надзиратель следственной тюрьмы Петрушкевич выпустит из тюрьмы 400 арестованных матросов и солдат, которые поднимут енисейцев. Впоследствии этот Петрушкевич оказался провокатором, который все рассказал начальству».

Поразительно, но вождь партии большевиков В. И. Ленин почему–то в отличие от всех остальной России не понял, что Свеаборг и Кронштадт — это последние искры затухающей революции. В газете «Пролетарий» № 1, 21 августа 1906 года в своей статье «Перед бурей» (которую куда правильней было бы назвать «После бури») он писал: «Свеаборг и Кронштадт показали настроение войска. Настроение, по всем признакам, нарастает. Взрыв неминуем и, может быть, недалек. Мы стоим, по всем признакам, накануне великой борьбы.» Но кто когда–нибудь не ошибался.

Пожалуй, самая длинная улица в сегодняшнем Кронштадте — улица Восстания. Бывая в Кронштадте, я всегда прохожу по ней. В честь какого восстания названа улица, в точности не ясно. Может, в честь мятежа 1905 года, может, в честь восстания 1906 года, может, в честь событий года 1912 года, может, в честь кровавых событий февраля 1917 года, а может, и в честь трагедии февраля 1921 года. Против кого только ни восставали в Кронштадте: против царя, против Временного правительства и, наконец, против советской власти! Скорее всего, улица названа в честь всех восстаний сразу. Это памятник и участникам всех мятежей и их жертвам.

Однако нам пора вернуться к главной теме нашего повествования — к мятежу на броненосном крейсере «Память Азова». Корабли эскадры капитана 1–го ранга И. Ф. Бострема только закончили подавление мятежа в Свеаборге, когда было получено тревожное сообщение о новом мятеже, на этот раз на «Памяти Азова». На всех порах корабли немедленно устремились навстречу мятежному крейсеру. Но все закончилось раньше подхода кораблей. Придя на рейд Ревеля, они окружили «Память Азова». Тогда же Иван Федорович Бострем получил и указание организовать следствие и суд над мятежниками. Бострем ответил телеграммой, что не может этого сделать, так как «Память Азова» не входит в состав его эскадры, а является флагманом учебно–артиллерийского отряда. Бирилев немедленно шлет ответ — приказ о включении крейсера в состав практической эскадры Бострема. Теперь командующий эскадрой уже имел право привлекать мятежников к ответственности за содеянное. Судить мятежников было решено на основании 90–й статьи военно–морского устава о наказаниях, которой предусматривал суд «особой комиссии». Эта комиссия назначалась командующим эскадрой из числа корабельных офицеров. По сути, это был военно–полевой суд, который проводился в сжатые сроки, да и приговоры выносились такими судами нешуточные. Утверждение приговоров осуществлялось на месте командующим эскадрой. При этом не предусматривалось и никакой кассации. Получив все полномочия, Бострем немедленно приступил к дознанию. Сначала планировали всех арестованных доставить на один из кораблей эскадры, но потом от этого отказались. Численность арестованных составляла 260 человек (в ходе дознания большую часть матросов сразу освободили), разместить такое количество подследственных на одном корабле не представлялось возможным. По этой причине и дознание, и суд было решено проводить в Ревеле. Зачинщиков разместили в губернской тюрьме в замке на Вышгороде и в башне Толстая Маргарита, менее виновных — в казармах 90–го пехотного Онежского полка. Дознание велось ускоренными темпами, и было закончено уже через неделю. Вина мятежников была столь очевидна, свидетелей также хватало. Руководил следствием срочно прибывший из Петербурга главный военно–морской прокурор. После проведения следствия были освобождены еще 169 человек, чья вина не была доказана. В суд были переданы дела на 91 человека. Остальным было велено забрать свои личные вещи с корабля, после чего их отправили на транспорте «Лахта» в Кронштадт.

Еще вылавливали последних боевиков в окрестностях Свеаборга, еще звучали последние выстрелы провалившегося мятежа в Кронштадте, а в Ревеле уже начался судебный процесс над участниками мятежа на броненосном крейсере «Память Азова». В конце июля власти закончили следствие по делу о восстании на крейсере «Память Азова», и 30 июля начался суд особой комиссии, под председательством командира броненосца «Слава», капитана 1–го ранга Русина. Членами суда были командир крейсера «Богатырь» Гире и несколько офицеров с других кораблей.

Из воспоминаний Н. Крыжановского: «1 августа начался суд особой комиссии в старом губернаторском доме на Вышгороде, в старой части Ревеля. Рядом с этим домом была небольшая военная тюрьма. Губернатор в этом доме не жил. Заседания суда, продолжавшиеся до поздней ночи, охранялись пехотным караулом и прилегающие улицы — конными казачьими разъездами. Как главному свидетелю, мне пришлось присутствовать на всех заседаниях и по окончании их, поздно ночью, возвращаться в порт на катер и на корабль.

Состав суда особой комиссии был назначен из офицеров гардемаринского отряда судов и заседал ежедневно в гардемаринском доме с 1 по 4 августа. Суду было предано 95 человек по обвинению в вооруженном восстании. Самая тяжкая статья военно–уголовного кодекса гласит приблизительно следующее: (цитирую по памяти) «вооруженное восстание в числе 8 и более человек, поставившее своей целью ниспровержение государственного строя или порядка престолонаследия, карается смертной казнью через повешение». На следствии и суде мало кто из подсудимых держал себя твердо. Врали, оправдывались, сбивались и противоречили, обвиняли во всем убитых. Но несколько человек было твердых, выдержавших марку до конца. Было совершенно изумительно смотреть на «вольного» Коптюха. Тощий, тщедушный, бледный, он выглядел ребенком среди дородных матросов с шеями, на которых «дугу гнуть можно». Коптюх был вытащен из воды и наскоро одет: полосатая матросская тельняшка и клеенчатые брюки дождевого платья. Так он просидел весь суд. Вот этот слабый с виду человек брал на себя все преступления: он стрелял, он убивал всех офицеров. На самом деле он просидел арестованным, в ванне, весь бунт.

Во время суда арестованные, кроме трех штатских «гостей», содержались вместе. В маленьком зале заседания 95 подсудимых сидели внушительной толпой против суда. Пехотных часовых было мало, и по тесноте они стояли вплотную к подсудимым, сидящим на скамейках. И вот начался заговор подсудимых: бросится на суд, на стражу, вырвать ружья, перебить всех и бежать. Однако один ученик, арестованный по ошибке, услыхал такой разговор и сообщил по начальству. Караул усилили.

К 3–му августа следствие и делопроизводство были закончены, и суд предоставил подсудимым последнее слово в свое оправдание. За исключением нескольких главарей, большинство участников мятежа начали опять жалобными голосами рассказывать, как «от выстрелов сильно испугался» и «пошел в гальюны», и там просидел все время, ничего не видел. А потом Лобадин их потребовал и заставил делать то или другое, угрожая револьвером.

Во время бунта было убито: 6 офицеров, тяжело ранено 2, ранено 4, контужено 2, взято в плен 3; кондукторов: убит 1, ранено 2. Убито много нижних чинов. По рассказам подсудимых на суде, можно было получить впечатление, что всех убили и ранили Лобадин и Коптюх.

Последнему слово было предоставлено Фундаминскому. Фундаминский — великолепный оратор. Он совершенно владел собой и произвел большое впечатление на аудиторию. Он говорил долго, убедительно, логично, спокойно, располагающе. Была в этом «последнем слове» такая разительная разница от примитивных слов матросов…