Чтение онлайн

– Я вот чего спросить желаю. – Крюк-старший открыл коробку папирос и протянул ее Багу: угощайтесь. – Писали, будто люди эти как-то… закляты, что ль. Будто они сами уже ничего и сделать не могут, а лишь приказу чужому подчиняются. Навроде гипноза.

Баг мягко покачал головой и вытащил кожаный футлярчик с сигарками; открыл и в свою очередь протянул Леопольду Степановичу.

– Ишь ты, – качнул головой козак. – Заморские… Спасибо, – вытянул одну сигарку. Чиркнул спичкой. Выпустил дым к потолку. Кивнул одобрительно. – Так вот… Не был ли наш Максим среди тех заклятых? И не потому ль пропал?

Баг помедлил с ответом, благо для этого был прекрасный повод: ему ведь тоже требовалось достать и раскурить сигару; родители Максима Крюка смотрели на него уже с заметным напряжением. Ничего не понимающая Стася – Баг, разумеется, не посвящал ее в подробности дела Архатова-Козюлькина и розовых пиявок, – поддавшись общему настроению, тихонько положила ватрушку на блюдце и замерла в ожидании.

– Ваш сын – человек замечательный, и пропал он, исполняя свой долг, – ответил Баг и взглянул прямо в глаза Леопольду Степановичу. Вроде и не соврал, и всей правды не сказал, а все одно – противно. Но как ее скажешь, правду, коли события тех дней и до сей поры – тайна государственная?! Никак не мог Баг сказать старикам всю правду. – Мы его ищем, поверьте. И рано или поздно – найдем. Найдем. – Честный человекоохранитель и мысли не допускал, что может случиться иначе и что есаул Максим Крюк канет в неизвестность навсегда. – Просто это дело времени.

– А что ж это за заклятие было такое?

– Не знаю. – Баг пожал плечами. Врать все же пришлось. – Мало ли что в газете напишут! Им только бы продажи увеличить, только бы все о них говорили. И каким путем – неважно…

“Н-да… Если б Богдан слова мои услышал, так тут же за газетчиков вступился: однобоко, мол, и предвзято судишь! – мельком подумал Баг. – Да, наверное, так – однобоко, вроде и не прав я, но что делать, когда назавтра „Керулен" откроешь, новости загрузишь и ясно видно: какое там! Прав, прав”.

Он вздохнул и спросил:

– Отчего ж вас эта статья пустая так взволновала?

– Да ведь… – начала было матушка Крюка, но Леопольд Степанович бросил на нее строгий взгляд и даже слегка повысил голос:

– Матвея!

Баг с интересом взглянул на козака: а старик, оказывается, с характером, с крутым характером! Крюк-старший мрачно курил, уставясь в стол. Потом схватил бутылку и в третий раз наполнил чарки. Взяв свою, с видимым усилием поднялся на ноги. Тихо произнес:

– За тех, кого нет с нами, – подождал, пока и Баг поднимется для традиционного третьего тоста, провозглашаемого за всех, кто в пути, неизвестно где, кого давно не видели, а также и тех, кто покинул нас навсегда и отправился в очередное путешествие по бесконечному кругу перерождений, вырваться из коего и упокоиться в безмятежной неге нирваны суждено лишь единицам. Помолчал несколько мгновений, взглянул на Стасю – та низко наклонила голову, лица видно не было, и – выпил.

Баг немедля последовал его примеру: тост был непременный, важный тост. Еще Конфуций в двадцать второй главе “Бесед и суждений” наставлял: “Сыновняя почтительность лежит в основе почитания предков. Почитание предков лежит в основе уважения. Умеющий почитать своих умеет уважать чужих. Умеющий уважать тех, кто близко, умеет терпимо относиться к тем, кто далеко”. Поколение поколением держится и укрепляется, и память о единокровниках, ушедших в мир иной, – память обязательная, самая, быть может, главная. Тем более когда за столом сидит человек, носящий траур. Стало быть, и за неведомого ему ушедшего родича Стаей выпил старый козак, и за своего сына, который сгинул неведомо где; то ли жив – стало быть, траур невместен, толи уж нет – стало быть, и наставлений сыну отец никак не в силах дать…

– Ну а все же? – вновь спросил Баг, когда они вновь уселись, и Леопольд Степанович припал к сигарке, – Отчего вы, достоуважаемая Матвея Онисимовна, так эти газетные измышления близко к сердцу принимаете? – Стася глянула на него с осуждением, но Баг чувствовал, что, настаивая на ответе, поступает вовсе не бестактно, а, напротив, правильно, – приближает тот самый “важный-важный” разговор, о котором просила престарелая матушка есаула Крюка и который никто из его родителей так и не решался начать.

Матвея Онисимовна вопросительно, с легкой опаской взглянула на мужа.

– Да бабьи сказки! – буркнул Леопольд Степанович, упершись взглядом в тарелку с салатом из свежих помидоров и огурцов со сметаною. И Багу подумалось, что, верно, перед их приходом именно о том, заводить “важный” разговор или нет, спорили старики; оттого и был Леопольд Степанович так расстроен, что не сумел убедить супругу хранить молчание.

Крюк-старший глянул на жену и мотнул головой: давай, чего уж там…

– Так ведь, драгоценноуважаемый ланчжун Лобо… – начала было она неуверенно и замолчала.

– Так что же, достоуважаемая Матвея Онисимовна?

– Так ведь он, Максимушка-то наш, третьего дня к нашему дому приходил! – выпалила она.

– То есть? Как это было?

– А вот так! Я стряпала маленько, глядь в окошко – он стоит! Стоит на той стороне улицы и на хату смотрит. Я попервости-то аж сомлела вся – да неужто, думаю, нашелся, фортку-то распахнула, кричу: Максимушка! Максимушка! А тут и Леопольд прибежал: что такое? что? А я ему: да Максимушка вернулся! Он на улицу бегом-бегом – а там уже и нету никого.

– Показалось тебе, мать, – сокрушенно покачал головой Крюк-старший. – Почудилось. Думаешь о нем денно-нощно, вот и привиделось, что пришел.

– Дак а как не думать? Как не думать? – всплеснула руками Матвея Онисимовна. – Сынок же он нам, старшенький, любимый!.. – Стася незаметно придвинула свой стул ближе к Матвее Онисимовне и взяла ее за руку. – А только не привиделось мне, – убежденно сказала матушка Крюка. – Не привиделось. Стоял такой неприкаянный, что твой памятник застыл… Усы уж в таком-то беспорядке – а он же аккуратный всегда был, мой мальчик, меня и то сомнение взяло: а ну и вправду не он? А потом пригляделась – да он, точно. Максимушка. И следы на снегу – его!

– Ну, мать, ты и следопытка…

– Материно сердце, – в голосе Матвеи Онисимовны опять заплескались близкие слезы, – и по следу кровиночку признает… А осенью-то? – вдруг вскинулась она, словно бы осененная новою мыслью. – Осенью-то, старый?

– Чего? Когда?

– Да на Воздвиженье! Аккурат накануне градоначальник-то заезжал к нам… А? Кто за клуней ночевал? Чужака бы кобель-то наш Мазюпка вмиг окоротил – а тут даже не тявкнул! А поутру выхожу – сено примято, окурки… лежал ктой-то.

– Хлопцы соседские баловали, – недовольно разъяснил Крюк. – Недоспасовы чи Лихоштерны. Хотел я с родителями с ихними поговорить, чтоб от курева мальчишек отвадили, пацаны ж еще, да позабыл в хлопотах…

– Прям! – сердито сказала Матвея Онисимовна. – Так тебе Лихоштерны за нашей клуней и разлягутся! Будто своей у них нету!

“Эге… – ошарашенно подумал Баг, – Это что же получается? Максим – здесь?!”

Старый Крюк засопел и оценивающе глянул на бутыль “особливо ядреной”: не пора ль, мол. Вышло, похоже, так, что еще не пора: седой козак отвел взгляд.

– Вот я и подумала… – продолжала Матвея Онисимовна; Стася успокаивающе гладила ее по руке. – Может, его тоже, как это… закляли… чтоб домой вернуться не мог, чтоб невесть где мыкался по чужим-то людям… – Она беззвучно заплакала. Стася спешно добыла из рукава платок, подала ей.