Чтение онлайн

— Почему?

— Думаю, ты будешь спать лучше.

— Мне это нужно, чтобы функционировать, — говорю я, чувствуя, как накатывает паника.

— Стимуляторы могут быть очень полезны, но по симптомам, которые ты описываешь — усталость, даже когда спишь, и отсутствие аппетита, — я думаю, мы сможем справиться с твоим СДВГ с помощью поведенческой терапии. Ты принимаешь всего десять миллиграммов. Можно попробовать обойтись без лекарств. И этот дневник должен помочь.

Я качаю головой.

— Нет. Мне нужно, чтобы мозг работал на полную, пока я здесь. Мне нужно концентрироваться на дипломе. — Про последнее я вру.

— Все будет нормально. Обещаю. Всего пара недель, и если разницы не почувствуешь — вернешься к ним. К тому же тебе все равно нужно их экономить. — Кинкейд делает паузу, облизывает губы, его взгляд цепко ловит мой. — Разве ты мне не доверяешь?

Я чувствую, как дыхание застревает в груди.

— Я тебя не знаю, — шепчу я.

— Разве ты никогда не доверяла человеку, которого не знаешь?

— Доверяла. И это никогда не заканчивалось хорошо.

Он медленно кивает.

— Понимаю. Тогда я прошу тебя довериться мне, Сидни Деник. Я желаю тебе только добра. — Он сглатывает. — Пожалуйста.

Неожиданно для себя я соглашаюсь.

— Ладно.

Он улыбается по-настоящему — глаза чуть щурятся, на щеках появляются морщинки, и на одно короткое, красивое мгновение его лицо светлеет.

Вау. Я не могу не улыбнуться в ответ.

— Я тебя не подведу, — говорит он. Потом слегка кашляет и переводит взгляд обратно на блокнот, и чары между нами исчезают. — Как у тебя ладится с остальными студентами?

Я пожимаю плечами.

— Ну… думаю, я завела друзей.

— Тебе это легко дается? Дружить?

— Определи слово «друзья», — говорю я с усмешкой. — Кажется, я нахожу общий язык со многими. На поверхностном уровне, по крайней мере. Думаю, я легкая в общении и веселая. Людям нравится быть рядом со мной…

— А глубже этого уровня? — спрашивает он, подаваясь вперед и складывая пальцы домиком.

Я замолкаю, задумываясь.

— Думаю, мне сложно удерживать людей. Потому что, хоть я и честная, но все равно прячу настоящую себя.

— Ты носишь маску.

— Да. Неосознанно. Я должна узнать людей и довериться им, чтобы показать, какая я есть, а когда показываю… часто теряю их.

— Уверен, настоящая ты не так уж отличаешься от той, что видят люди, — тихо говорит он. — Иногда люди чувствуют, что ты скрываешься за маской, и им кажется, будто они недостойны увидеть твое истинное лицо. Дело не всегда в том, что тебя не принимают. Порой они просто думают, что не дотягивают до тебя или не заслуживают твоего доверия. Иногда людям просто хочется почувствовать, что они достаточно важны для тебя, чтобы ты их впустила.

Я сжимаю губы, обдумывая. Никогда раньше так не смотрела на ситуацию.

— Может быть, — признаю я.

Он изучает меня еще мгновение, его взгляд становится таким пытливым, что начинаю разглядывать ногти. Обычно я обгрызаю их до мяса — одна из моих нервных привычек, — но в последнее время они выглядят неплохо. Я бы их накрасила, если бы лак не облезал через день.

— А как ты справляешься с отсутствием связи и интернета? — наконец спрашивает он.

— Прошло всего три дня, — говорю я. — Все нормально.

— Ты, конечно, сказала друзьям дома, где находишься.

— Ага. У Челси есть все мои вещи. Она знает, что я вне связи.

— Все твои вещи?

Черт. Он не знает, что меня выгнали из кампуса.

— Не было смысла оставаться в студенческом общежитии на лето, раз уж я собиралась ехать сюда, — говорю я спокойно.

— Понимаю. — Кинкейд смотрит на меня, и по едва заметной тени на лице я понимаю, что он скажет дальше. — В анкете ты написала много… Я знаю, что потеряла отца пару лет назад. И бабушку годом раньше. Есть ли еще родственники, с кем ты поддерживаешь связь?

Я качаю головой.

— Есть тетя, но мы почти не общаемся.

Он делает еще одну запись, затем поднимает взгляд, лоб слегка морщится.

— Ты потеряла мать, когда была совсем маленькой, — мягко говорит он.

— Послеродовая депрессия, — отвечаю я. Остальное пояснять не нужно.

— Ты пережила много утрат. Сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— О. Я думал, ты старше. Без обид.

— Я не обижаюсь. Просто редко такое слышу. Обычно все думают, что я младше, наверное, из-за детского лица. Ну и потому, что я жутко незрелая.

— И как твое отношение к смерти изменилось? Ты часто о ней думаешь? Боишься?

Вопросы начинают меня напрягать. Я ерзаю на стуле, искусственная кожа громко скрипит.

— Не думаю. Раньше боялась потерять семью, но после смерти бабушки и отца… терять больше некого. Наверное, в этом и есть свой плюс, да? — Я неловко улыбаюсь, а он что-то записывает. — Но своей смерти я боюсь, — продолжаю я. — Боюсь умереть, не успев сделать все, что хочу, не успев испытать и оставить свой след в мире. Хотя это все боятся. А ты?

Его взгляд смягчается.

— Боюсь. Это вполне человечно. Все сводится к цели. Мы хотим найти свое предназначение до того, как умрем. — Кинкейд делает паузу. Дождь за окном усиливается, стучит по стеклу. — Ты уже нашла свое?

Я горько усмехаюсь.

— Ты шутишь? Нет.

Кинкейд чуть наклоняется, в его темных глазах появляется что-то заговорщическое.

— Думаю, ты найдешь его здесь, Сид. Я правда в это верю.

Меня бесит, насколько искренне тот это говорит, хотя я знаю — он просто играет на моем самолюбии, произносит то, что мне хочется услышать.

И все же я верю.

— Ты назвал меня Сид, — говорю я. — Значит, мы теперь друзья?

— Если ты мне доверяешь, думаю, можно сказать и так. — Кинкейд бросает взгляд на часы на стене. — Ну, на сегодня все.

— Прошло только тридцать минут.

— Я предпочитаю входить в курс дела постепенно, — его голос на мгновение становится грубее, в глазах вспыхивает жар, и, черт, я думаю о сексе.

— Ладно, — выдавливаю я тонким голосом.

— Лучше закончить на хорошей ноте, разве нет? — Он снова выглядит собранным и профессиональным. — Увидимся завтра на занятиях.