Чтение онлайн

Хотелось бы сказать, что мои эксперименты были безобидными, но это не так. Нет, я не отрывала крылья бабочкам и не жарила муравьев под микроскопом со злодейским хохотом. Все было методично и обдуманно. Я разрезала грибы, растущие на пнях, поджигала их края спичкой, наблюдая, не проявят ли они признаки боли (очевидно, нет, но мне было любопытно). Когда бабушке нужно было работать в огороде, я посыпала слизней солью — просто чтобы увидеть, как они умирают. Я не пыталась мучить живых существ; все делалось во имя науки и чистого любопытства.

И чертовой скуки бедности.

Но бабушке я, конечно, не рассказывала о своих экспериментах. Хотя и обожала термин «безумный ученый», понимала: если раскрою правду, мне влетит. Мальчишкам прощают жестокость, но если девочка делает то же самое — пусть даже ради науки — проблемы будут серьезнее.

Мальчикам позволено быть безумными гениями. Но когда это делают женщины? Нас просто называют психами. И даже в восемь лет я понимала разницу.

Вот почему обязательные психологические сеансы так меня раздражают — слишком часто мне говорили «сходи к психиатру». Не потому что я женщина (хотя я заметила, что мужчинам такие советы дают редко), а из-за недиагностированного СДВГ. Я ненавидела свою вспыльчивость, когда малейшая критика или отказ воспринимались как конец света. Особенно перед месячными любая мелочь могла спровоцировать эмоциональный шторм. Бывшие парни (и одна бывшая девушка, да, было дело) называли меня «безумной», «психопаткой», «чокнутой» — только потому, что я не умела контролировать эмоции.

Когда мне наконец поставили диагноз, в голове будто щелкнул выключатель. Наконец-то объяснение, почему я такая. Но хотя нейроотличия сейчас диагностируют чаще, стигма никуда не делась. Многие до сих пор считают, что мы притворяемся; не понимают, что дело не в лени, а в невидимых стенах, мешающих делать даже то, что хочется. Когда они говорят «не переживай» или «не принимай близко к сердцу», то не осознают: мы часто не можем иначе. В итоге нас сторонятся, смотрят искоса, отпускают колкости о нашей «нестабильности» — особенно если мы женщины.

Я не хочу, чтобы Эверли считала меня нестабильной. И чтобы профессор/доктор Кинкейд так думал. Но если они узнают правду, именно это и произойдет. Если я не соответствовала моральным стандартам Стэнфорда, то здесь и подавно не пройду проверку.

К счастью, Дэвид так и не появился с требованием отправить меня обратно на гидросамолете. Эверли продолжила экскурсию, приведя меня к обрыву с видом на залив, где стоит беседка с кедровой крышей — укрытие от дождя с пикниковым столом, испещренным инициалами и рисунками. Потом мы отправились на пляж Мадрона, названный так из-за одинокого дерева мадроны у кромки воды.

— Здесь их называют деревьями арбутус, — Эверли проводит рукой по красной, отслаивающейся коре, — но мой отец считал, что американское название звучит лучше. Раньше фонд назывался Институт Джонстона, но это дерево вдохновило его на перемены. Обычно они не растут так далеко на севере острова Ванкувер, их больше вокруг Виктории и островов Галф, где суше. Но отец говорил, что в этом дереве, а значит, и в этом месте, есть что-то особенное. И он был прав.

Во время экскурсии я подавляла миллион вопросов. Хотела спросить о грибе, который нашли здесь, о том, что делает это место уникальным. Фонд так скрытен, что я даже не знаю, как он выглядит. Возможно, я уже прошла мимо и не заметила (хотя сомневаюсь — разве что под елью Ситха заметила лисички с радужным отливом).

После осмотра временных домиков для исследователей и северного общежития с офисами администрации мы останавливаемся у двух зданий, соединенных дорожкой.

— Вот и конец нашей экскурсии — и два самых важных места, — говорит Эверли, кивая на левое здание. — Это лаборатория. Ты будешь там раз в неделю на занятиях у доктора Джанет Ву, нашего генетика.

— Только раз в неделю? — спрашиваю я. — Я думала, буду жить там днем и ночью.

Эверли изучающе смотрит на меня.

— Для большинства студентов знакомство с лабораторией проходит постепенно, — осторожно отвечает она. — Там кипит реальная работа, и у нас свои методы. Я знаю о твоем опыте, особенно с эДНК9 и твоим проектом по «Археоризомицетам»10 — кстати, потрясающие находки. С нетерпением жду обсуждения. Но даже так, у нас здесь особый подход. Уверена, к концу лета ты будешь там так же часто, как и я.

Хотя она завершает речь яркой улыбкой, я не могу не почувствовать разочарование. Мне нужна эта стажировка для рывка вперед. Работа в настоящей лаборатории такого уровня, бок о бок с гениальными учеными, может изменить все. Просто получить степень — мало. Я хочу стать кем-то большим, чем очередной аспирант.

Это место должно сделать меня выдающейся.

А теперь, когда диплом под вопросом, оно нужно мне как никогда.

— Так чем же я буду заниматься? — спрашиваю я, стараясь скрыть досаду. «Аддерал» уже едва справлялся с моими эмоциями.

— Многим, не переживай. — Она указывает на второе здание. — Это учебный центр. Утром у тебя будут занятия с профессором Кинкейдом или Тилденом. А после обеда — экспедиции за образцами.

— За грибами? Вашими грибами?

— Частично, — отвечает она с легким укором, и я понимаю, что была слишком резкой. — Мы пытались выращивать образцы в лаборатории, но они не приживаются. Но вы не просто сборщики грибов, если ты об этом. Вы ищете следующее великое открытие — каким бы оно ни было. Полуостров Брукс — прямо у нашего порога, дикий и неизученный. Его вершины не затронул ледниковый период, и там есть растения, животные и грибы, которых больше нет нигде.

— Так вы нашли ваш гриб?

— «Аманита эксандеско», — отвечает она.

Я на секунду задумываюсь.

— Официальное название?

Она кивает, и я мысленно перевожу с латыни.

— «Excandesco». То есть он светится? Он люминесцентный?

Ее улыбка становится загадочной.

— Узнаешь со временем. А теперь давай познакомим тебя с остальными студентами. — Она легонько касается моего плеча, указывая на дверь учебного центра.

Я начинаю нервничать. Последнее, чего хочется, — входить туда, как первоклашка в первый день школы. Я и так опоздала; наверняка занятия уже закончились.

— Все в порядке, Сидни. — Эверли слегка толкает меня вперед. — Это просто твои коллеги. Они не кусаются. Хотя одно гнилое яблоко всегда находится, правда?

Главное, чтобы это была не я. Делаю глубокий вдох. Социальная тревожность зашкаливает, ладони вспотели, сердце колотится в горле, но при ней я не могла показать слабость. Придется проглотить смущение.

Она открывает дверь и подталкивает меня внутрь.

Комната оказалась уютнее, чем я ожидала. Вместо лекционного зала — атмосфера ретрита для медитации. У доски стоит мужчина в красной клетчатой рубашке с маркером в руке, светлые волосы зачесаны за уши. Наверное, профессор, но выглядит он скорее как тридцатилетний серфер. Настоящий гуру.

Студенты сидят за длинными столами или на подушках на полу, устеленном коврами. В дальнем углу потрескивают дрова в камине, наполняя комнату теплом. Я быстро пересчитываю — десять человек. Амани среди них нет. Значит, я не последняя.

— А, ты, наверное, Сидни, — преподаватель хлопает в ладоши. — Лучше поздно, чем никогда. Я профессор Тилден, но можно Ник.

Я робко машу, криво улыбнувшись.

Убейте меня.

— Не волнуйся, — продолжает он, — я не заставлю тебя рассказывать три факта о себе перед всеми.