Чтение онлайн

— Надо их разыскать, я побежал, — бросает Славка и рысью устремляется к подъезду.

Спускается пустая площадка, ее начинают загружать. И перегружают. Она доползает до четвертого этажа, но в это время в предельно натужившемся подъемном механизме что-то отказывает, и площадка вместе с полными носилками и ведрами стремительно летит вниз.

Все отбегают от подъемника, у его подножия раздается страшный грохот, и брызги раствора летят аж до второго этажа. А все тут же плотной кучей придвигаются к носилкам и смотрят, что там от них осталось.

Софья, накладывавшая раствор в последние пустые носилки, услышав грохот, оборачивается. Она видит сгрудившуюся толпу людей, которые смотрят вниз, куда-то себе под ноги. Она, не глядя, отшвыривает лопату и бежит к подъемнику.

— Славка! Славка! — кричит она, пытаясь пробиться через толпу в центр, туда, куда все смотрят. Она силой хочет раздвинуть спины и не может. Лицо ее бледнеет, ноги слабеют. И она начинает истошно вопить: — Славик! Сла-а-авик!

— Здесь я, чего кричишь, — слышится за ее спиной смеющийся голос Славки.

— Да чего же ты не отзываешься-то, язва! — орет Софья на Славку, бьет его пятерней по лицу, и, схватившись рукою за грудь и выдохнув: «Господи!» — садится прямо в снег и плачет.

Обескураженный, ничего не понимающий Славка стоит над Софьей, трясет, дергает ее за плечо и то и дело повторяет: «Софья, ты чего? Ты чего, Софья?» Ему и смешно, и неловко.

Чуть погодя, Софья поднимается и идет по направлению к подъезду.

— Софья! — кричит ей вслед Славка. — Софья, ты куда! С кем я носилки-то понесу!

— Да ну вас всех! — отмахивается Софья и уходит, вытирая слезы и сморкаясь.

Славка смотрит ей вслед, и тут сосредоточенность, или какое-то нелегкое внутреннее движение, или мозговая работа какого-то нового свойства отражаются на его доселе чистом, не замутненном никакими заботами лице. И так довольно долго он стоит, потом пожимает плечами, хмыкает и идет к недогруженным Софьей носилкам.

Вскоре пускается в работу другой подъемник, до того молчавший. Возле него становится баба в толстом, зимнем пальто и валенках — очень злая баба, оттого, видно, злая, что ее вытащили на мороз. Она никого не подпускает к кнопкам управления и свирепо орет на всех тех, кто норовит загрузить подъемник сверх меры.

Наконец, все набрались, запаслись обоими растворами вдосталь, И расходятся по бытовкам, чтобы передохнуть, перекурить в тепле и погреться. Когда Славкина команда заходит в свою бытовку, то видит там Софью. Она стоит лицом к окну и в сторону вошедших не оборачивается. Славка смотрит на ее спину с некоторой неловкостью, смущением и вроде даже опаской, закуривает и, немного покрутившись, уходит.

Через некоторое время он стремительно врывается в бытовку, кричит: «Шпаклевку привезли!» — и тут же убегает.

Поднимаются с лавок и остальные и направляются за шпаклевкой, недовольно ворча на ходу: дескать, то пусто, то густо, то сидишь — и ничего нет, а то повалят — передохнуть не дадут.

На улице повторяется толчея и суета, но не столь грандиозная и шумная, как недавно, и очень кратковременная. Заготовивши шпаклевку, кто сколько успел, все расходятся по своим рабочим местам и принимаются за дело.

Кто где работает, можно определить но голосам. Из помещения, которое отделывает Софья со своими помощницами, обычно слышатся песни, иногда — замечания Софьи по ходу дела, а то и покрикивания. Обычно она действует так: повязавши поверх платка полиэтиленовую пленку, она проворно орудует резинкой, втирая шпаклевку в потолок. И поет. Поет она разное — от «Ой, мороз, мороз» до самых модных песен самых модных ансамблей. Потом в какой-то момент останавливается, смотрит, как работают рядом, и вдруг сердито выговаривает какой-нибудь девчушке: «Ну, чего ты здесь настряпала? Кто за тобой исправлять будет?» И тут же берется исправлять. И, забывшись, снова запевает. Из-за песен ее, следуя примеру какого-то простенького остроумца, называют еще иногда Софией Ротару.

Сейчас оттуда, где работает Софья, не слышно ни ее песен, ни покрикиваний, а слышны только голоса девушек, которые рядом с нею выравнивают стены. Молчание и сосредоточенность Софьи непривычны для окружающих и создают даже некоторую напряженность. Но вскоре она смягчается, и в связи с самым неожиданным обстоятельством. В какой-то момент, ставя на подоконник ведро с раствором, Софья случайно взглядывает в окно и вдруг останавливается. Она видит пушистые елочные узоры на стеклах, видит сверкающие ледяные полоски, а дальше, в белесо-синеватой глубине — солнце, которое оттуда кажется розовым и приветливым, и начинает улыбаться. «Господи, хорошо-то как!» — шепчет она и с улыбкой оборачивается, как бы приглашая и других к улыбке. И девушки веселеют и начинают оживленно разговаривать.

А там, где Славка, вообще сплошное щебетание, веселые переклички и смешки. И из этого щебетания то и дело выпархивает то обиженно-кокетливое, то сердито-кокетливое, то жалобно-кокетливое: «Слава, у меня здесь не получается, иди сюда!», «Слава, а чё у меня терка сломалась», «Слава!», «Слава!», «Слава!».

А вон еще одна просительница, эта уж из другого кабинета пришла:

— Слава, а у меня шпатель пропал. Где взять?

Тут на помощь Славке приходит забежавший к нему по мелкому делу плотник. Пуча свои зеленоватые глаза, он кричит пришелице:

— Как где взять? Укради! Ты что — первый день на стройке работаешь?

Коля Фролов со своими помощниками работает в коридоре. Они выравнивают стены, заделывают в них дыры и щели известковым раствором. Там вообще никаких разговоров, все делается молчком. И если кто-то из Колиных помощников начал заделывать неправильно, Коля берет у него терку, говорит тихо, будто по секрету: «Надо вот так», — и начинает проворно растирать раствор по стене. Нередко он увлекается и забывается. И тогда тот, у кого он взял терку, вынужден напомнить о себе, либо взять Колину и перейти на его место. А если он не напомнит, то Коля, забывшись, так и закончит участок своего подшефного. И только закончив, спохватится, что он должен показывать, а не делать за других.

Недолгий зимний день идет к концу… Солнца уж не видно, оно скрылось там, за дальней окраиной города, за горизонтом. Только верхушки его лучей еле дотягиваются до краешка западной стороны неба, окрашивая тот краешек в ярко-красное, и видятся из окна бытовки как что-то отдаленное, постороннее, не имеющее больше к ней никакого отношения. Потом в какой-то момент в бытовке вдруг начинает ощущаться синева, в углах, удаленных от окон, ложатся тени. Очертания предметов начинают терять свою определенность, смягчаются, а сами предметы становятся в густеющем воздухе вроде бы легче, невесомее и кажется, что вот-вот поплывут. Отпирается дверь, и бытовка постепенно заполняется людьми, их голосами, шарканьем подошв, хлопками отряхиваемой одежды, шумом и плесканием воды над ведром и в железной бочке, стоящей в углу. Из разных концов слышатся веселые переклички, обмен мнениями насчет того, кто сколько успел затереть, заделать, зашпаклевать, кто из новичков-отделочниц нынче ленился, а кто молодцом.

Славка и плотник Огневой стоят в сторонке ото всех и вполголоса о чем-то переговариваются.

— Ага, так, — удовлетворенно заключает эти переговоры плотник, — тогда я пошел, приведу Ванюшку.

Вскоре он возвращается со вторым плотником, и они уж втроем начинают говорить — все так же, вполголоса. Речь идет о предстоящем вечере. Предстоит, оказывается, вот что. Должен заехать сюда на «Жигулях» какой-то Колька Тимофеев и захватить их всех с собой. Потом они все куда-то поедут. Второй плотник допытывается, куда именно. Оказывается, либо в женское общежитие, а может, и к Клавке.