Чтение онлайн

— Да так, никому… — Старик бросил через борт окурок. — Своим мыслям…

Никто не сделает человеку так плохо, как может сделать себе он сам.

В справедливости этого старого как мир утверждения Прокоп убедился на следующий же день своей жизни за городом.

Нет чтобы тогда, на трассе, накачать сынка этих пролетариев-ложкомоев водярой прямо в салоне «скорпа», как и советовал Жорик, а затем, выбросив бесчувственное тело на шоссе, аккуратно переехать его машиной! Пил же с ним сам, тосты говорил, напутствия предсмертные… Хотел чтобы все красиво вышло, как в импортных видеофильмах. А в результате получилась исключительная кака. Бычара удрал, маленько подпортив зажженной сигаретой прокоповскую вывеску, Сникерс рвет и мечет, не сегодня-завтра обо всем станет известно Василию Николаевичу!

И тогда…

Прокопу даже и думать не хотелось, что сделает с ним Злобин. Конечно же, поить его водярой и переезжать на пустынной трассе машиной никто не будет. Толку-то? Да и хлопотно… А вот на филки поставить могут. Мол, сам виноват, так что давай, дорогой братан, страдай материально. Что там у тебя есть — машина, однокомнатная хата на окраине? Так как — сам будешь продавать, чтобы деньги вернуть, или помочь?

Страдать материально не хотелось, и потому Прокоп, кляня себя и Антипа за любовь к эффектным кинематографическим сценам, перебрался вместе со стариками Корниловыми в сельскую халупу.

Условия жизни впечатляли. Точней — полное отсутствие условий.

Дощатый настил донельзя загаженного туалета-«скворешника» угрожающе скрипел, грозя обвалиться в любой момент; обледеневшая дверь не закрывалась до конца. Во избежание неприятностей и большую, и малую нужду приходилось справлять на улице. Это еще хорошо, что теперь оттепель; а что будет, когда морозы ударят?

Рассчитывать на душ и ванну, естественно, не приходилось, потому что водопровода не было во всем поселке.

Да и поселок выглядел подозрительно: половина домов зияла выбитыми окнами и проваленными дверными проемами, а в домиках, где окна и двери были на месте, жизнь угадывалась лишь по косвенным признакам: жиденький дымок из трубы, облитые помоями сугробы, марлевые занавесочки на подслеповатых окнах. Местный абориген попался на глаза Прокопу лишь однажды: худой сутулый старик медленно брел от поселка в сторону трассы. Видимо, собрался в город за покупками — в радиусе десятка километров не наблюдалось даже самого захудалого магазина.

Но больше всего изнеженного комфортом Прокопа раздражала неустроенность жизни в самом доме.

Одна-единственная комната, она же — кухня, она же — спальня, явно не предназначалась для троих. И потому молодой бандит перво-наперво отгородил себе одеялами небольшой закуток. Чтобы не скучать в этой глуши, запасся кипой порнографических журналов да автомобильными каталогами, выставил на тумбочке перед кроватью пять бутылок пива и, не снимая обуви, улегся поверх простыни.

Место для отдыха было выбрано с умом. Слева — окно, выходящее на дорогу. Окно завешено кисейной занавесочкой, а это значит, что любой, идущий по дороге сюда, к домику, не сумеет рассмотреть наблюдателя, но будет заметен сам. В случае чего — «ПМ» с предусмотрительно снятым предохранителем и передернутым затвором извлечь из-под подушки, в оконное стекло — бутылкой и стрелять. Старики-пролетарии вряд ли помешают… А если дед и рыпнется, то и его успокоить можно.

Растянувшись на койке, Прокоп зашелестел порножурналом. Полистал глянцевые страницы, почмокал языком и с сожалением бросил журнал на пол.

Зачем возбуждаться понапрасну?

Просмотр голых писек-сисек всегда вызывает желание покувыркаться с сочной мясистой телкой. А где в этой глуши телку-то возьмешь?!

Заложив руки за голову, Прокоп принялся вспоминать, сколько же у него было девок, но сбился после четырех десятков. Ничего не скажешь, податливы девки в этом городе!

Однако теперь воспоминания не радовали, а, наоборот, злили. Поднявшись с кровати, Прокоп взял бутылку пива, вышел во двор, уселся на подсохшее под солнцем крыльцо, закурил лениво…

Сколько ему тут торчать — сутки, двое, трое?.. Или неделю? Илья, которого они ищут, превратился в некий фантом, призрак… Он был где-то здесь, может быть, рядом, но пока не давал о себе знать.

— Ну и лохи же мы с Антипом, — негромко произнес он, открывая бутылку. — Хотели как лучше, как в кино. А получилось такое, бля… Вот и делай после этого людям добро…

В жизни каждого человека бывают минуты, когда прожитые дни кажутся серыми и бессмысленными, когда груз прошлого давит чугунной плитой, когда все вокруг представляется гадким и унылым, когда в мозгу скользит ядовитой змеей мысль: жизнь не способна измениться к лучшему, и завтрашний день будет еще хуже сегодняшнего…

В такие жуткие минуты очень хочется наложить на себя руки.

Именно такое настроение было у Димы Ковалева в один из тех пасмурных, тяжелых январских вечеров, когда он, привезенный Яшей в Новоселовку, сидел у окна в своей инвалидной коляске, наблюдая, как по слякотному двору носится спущенный на ночь пес. Летает из одного конца двора в другой, лает, злится, а за ним свистит цепь на длинной железной проволоке, протянутой через весь двор.

А чего летает?

С какой целью?

Лишь цепь звенит на стальной струне: шшшши-ик, шшшши-ик…

Псу хорошо. У пса есть хозяин. Любит его Яша, кормит, лелеет, за ухом треплет, даже ветеринара, когда надо, вызывает.

А он, Дима, один на всем белом свете. Никого он не любит и никем не любим, никому не нужен. И нет в его жизни смысла.

Отъехав в инвалидной коляске в сторонку, Дима извлек из кармана притушенный сигаретный окурок, закурил, закашлялся.

Мысли, черные как антрацит, постепенно заполняли его сознание.

Зачем он живет?

Какой смысл в его существовании?

Смысл один: стоять на рынках да вокзалах, веселить народ частушками, унижаться, выпрашивая деньги на протезы. Вот и получается, что единственная человеческая ценность бывшего защитника Отечества — его убогость и инвалидность. И это — в двадцать четыре-то года… Да и какие на хрен протезы! — подаяние все равно забирает цыган Яша, давая взамен скудный стол, крышу над головой и иногда, как сегодня вечером, — стакан дешевой водяры, чтобы смирным был. Рано или поздно приестся физиономия инвалида в этом городке, и сбагрит его Яша куда-нибудь: или на другого «батрака» обменяет, или продаст. И по новой… пока в третьем месте не приестся. А дальше — сопьется и подохнет.

Он, Митя, раб. Вроде тех, что работали на строительстве египетских пирамид или Великой китайской стены. Только надсмотрщика с воловьей плетью или бамбуковой палкой не хватает. Он не принадлежит самому себе. Он ни на что не имеет права: ни на свободное время, ни на естественные человеческие желания. Даже аккордеон, на котором играет на улицах, и инвалидная коляска и то не его. И выхода никакого не видно…

Притушив сигарету и спрятав окурок в карман, Дима вновь тяжело вздохнул.

Был у него единственный шанс начать новую жизнь, когда встретил он в этом городе Илюху Корнилова. Хороший пацан оказался — честный, порядочный, а главное, участливый. Жаль, что раньше, в армии, с ним поближе не сошелся. Может, и получилось бы что у них в военкомате. Может, и отыскались бы его, Ковалева, документы. Может, и вспомнило бы государство, что в долгу оно перед своим защитником, а вспомнив, может, и помогло бы…

Но все пошло прахом.

Тот самый кривоносый, что недавно рядом с вокзалом глумливо требовал сыграть Полонез Огинского, увез Илью неизвестно куда. И кто знает — жив теперь Илюха или нет.

И впереди у него, Димы, — полная безнадега, и никакого просвета не видно.

Так стоит ли дальше жить?

Кстати или некстати вспомнилось: ростовский госпиталь, палата, переполненная такими же несчастными, как и он, безрукими да безногими, вонь, грязь, вороватые рожи санитаров, серый бетонный забор за окном и такое же серое небо над городом… Тогда Дима, не видя никаких жизненных перспектив, решил наложить на себя руки. Бритвенным лезвием порезал полосами казенную простыню, скрутил жгуты, перевязал их, попросил санитара отвезти его в пустынную ординаторскую — там стоял телефон, и Ковалев сказал, что якобы ожидает звонка из дому. С трудом взобрался на стол, сделал петлю, накинул ее себе на шею, а другой конец привязал к высоко висевшему бра… Толчок от стены руками — и ощущение полной невесомости. Но жгут не выдержал тяжести тела, оборвался. Прибежали санитары, опрокинули на спину, стали бить: ты, мол, сука, удавишься, а нас потом военная прокуратура раком поставит и под суд? Так на, сука, получи ботинком меж своих обрубков!