Чтение онлайн

На Брынский завод отправился сержант Трунов. Он опросил там выборных крестьян, мастеровых людей и подьячего, жившего «для всяких заводских записок». На предложение предъявить «записные книги» выборный Савва Алексеев объявил: «По прошествии каждого года означенной хозяин ево, Никита Демидов, и сын ево Василей определенных прикащиков считывали и по сщете те книги оные хозяева бирали к себе, а где девали — того де он не ведает». (Мы уже ведаем — они их «дирали».) «Да и ево де, Савиновы, и товарища ево, Павловы, всякие записные книги он, хозяин ево, по щете взял к себе же» [474] . В это трудно поверить, но на заводе на момент приезда ревизора не оказалось никакойучетной документации — даже книг текущего года.

Среди сказок, отобранных Труновым на Брыни, нет принадлежащей заводскому приказчику. Между тем Никита его имя Васильеву ранее называл — это был тульский казенный кузнец Родион Горбунов. На службу тот поступил недавно и прослужил недолго. Его отсутствие объяснил один из допрошенных: «…в декабре месяце 1733-го году означенной Горбунов поехал в город Мещовск и ис того города бежал» [475] . По-видимому, на момент приезда ревизоров Горбунов находился в командировке, плавно переходившей в побег.

В том же декабре следователь получил от Горбунова донос [476] . Тот подал его на пути в Москву (Демидов организовал за ним погоню), подал тайно — опасался расправы [477] . Основания для беспокойства у него, безусловно, были. Горбунов сообщил об инструкции Демидова, на основании которой велась подготовка к приезду ревизора. Лично ему он велел показать, что в бытность его приказчиком кованого железа было продано 50 пудов, тогда как в действительности, утверждал Горбунов, много больше, пудов 500, причем беспошлинно. Хозяин писал к Лукьяну Копылову (Горбунов называет его главнымприказчиком), чтобы он и молотовые мастера кованое железо в своих сказках тоже таили. Исполняя, Копылов учил их о железе, кто и сколько его в неделю делает, «сказывать с утайкою». Записные книги по принятому от них железу переписали с искажением реальных цифр [478] . Подлинные отправили в Тулу, заменив фальшивыми. Нежелательных людей с завода удалили [479] .

Предварительное следствие по доносу Горбунова вел Трунов, вызвавший Никиту Демидова для допроса на съезжий двор. Тот призыв проигнорировал, «упрямством своим сказки не дал, и без указу сбежал из Тулы на заводы» [480] .

События разворачивались стремительно. 8 января 1734 года Трунов явился в Оружейную контору, где объявил возглавлявшему ее капитану Половинкину, что имеет до Родиона Горбунова «Ея Императорского Величества интересное дело», и потребовал «ево от нападающих на него всякого чина людей охранять и ни х какой напрасной страсти не допускать» [481] . Трунов хлопотал о защите свидетеля и защитника ему выбрал правильно. Половинкин, мы помним, был давним недоброжелателем младшего из Демидовых.

Меры предосторожности не помогли. Как узнал позже Трунов от охранявшей приказчика команды, Демидов прислал людей, которые Горбунова «отняв разбоем и бив, положа в сани, повезли в поле незнаемо куды». Половинкин организовал поиск. Похищенный нашелся на штабном дворе базировавшегося в Туле Санкт-Петербургского драгунского полка. Горбунов рассказал, что группа захвата, избив, отвезла его на двор посадского Терентия Постухова (шурина Никиты Демидова). Оттуда присланные от полковника Протасова драгуны доставили его на штабной двор, где он теперь и сидел «под великим караулом, скован». Операция, итогом которой явилась изоляция доносителя от жаждавшего его откровений ревизора, привела, по словам последнего, к тому, что в «следствии и в доказательстве на того Демидова таковым ево вымышленным подлогом учинилась остановка» [482] .

Никита Никитич сделал эффектный ход. Действовал, исходя из принципа, что лучшая защита — нападение. При этом, похоже, имел козыри, позволявшие оправдать явное и опасное свое самоуправство.

Козырь действительно был. На следующий день после обращения Трунова в Оружейную контору Демидов подал прошение на полковой двор, в котором сообщил о побеге от него приказчика Горбунова. Беглец, по его утверждению, украл хозяйские деньги, письма и «пожитки».

Похищенного имущества набралось три ящика. В Калуге, на дворе посадского человека Ивана Белоглазова, Горбунов их якобы разграбил, после чего бежал, часть похищенного бросив. Белоглазов отправил ящики в калужскую ратушу. Горбунов, по сведениям Демидова, скрывался в Туле, у себя в доме. Истец просил «сыскать» беглеца и «по роспросу и розыску» отослать в провинциальную канцелярию [483] .

Поданные на таком фоне действия группы, посланной на охоту за Горбуновым, выглядели вполне невинно — как помощь органам правопорядка. Мордобой представал технологическими издержками («Лес рубят…»).

Итак, проблемный служитель был на время нейтрализован. 11 января его допросили. Он рассказал, что работал на Брынском заводе приказчиком с февраля 1733 года. Кражу денег, имущества, побег отрицал. Деньги — 170 рублей — возил по письменному распоряжению Демидова и по приказу Лукьяна Копылова в город Мещовск для уплаты разных сборов. Большую их часть на эти хозяйские расходы и потратил: уплатил за мельницу, домовую баню и рыбные ловли. Доказать это, правда, не смог — взятую квитанцию, по его словам, кому-то передал. Да и не все деньги, сознался он, были израсходованы по назначению: девять рублей издержал на себя. Факт посещения Белоглазова Горбунов подтвердил: на двор к нему заезжал, в доме ночевал, три ящика оставил. Но они, утверждал Горбунов, к Демидову отношения не имели: были сделаны на Брынских заводах для него, Горбунова, на его деньги. И ничего в них ценного и не было — «только одна выдра», 23 аршина холста и письма от брата. Со двора Белоглазова Горбунов уезжал не таясь, договорившись об отправке имущества за ним в Тулу. Любопытно, однако, что эти показания, если не считать признания в растрате девяти рублей, обелявшие Горбунова, он подписал только в черновике — «упрямством своим к белому распросу» руки «не приложил» [484] .

Известие о тульских событиях Васильев отправил в Московскую контору, оттуда его переслали в Петербург. 4 февраля глава Комиссии вынес решение: просить Военную коллегию приказать Протасову и его офицерам, чтобы они отдали Горбунова Васильеву и впредь в делах следствия «чинили всякое вспоможение». Самому Васильеву на заводы, куда он собирался ехать (подразумеваются заводы дальние), предписывалось отправить на время другое лицо, а самому оставаться в Туле, где по поводу заводов Никиты Демидова «следовать без всякого послабления». Если без розыска (пыток) разобраться окажется невозможно, в делах, касающихся «похищения интереса», разыскивать, но — «кроме Никиты Демидова». В случае же, «ежели по тому следствию он, Никита, дойдет до розыску», писать в Петербург, в Комиссию, со мнением и обстоятельным экстрактом из бумаг следствия, а Никиту и «протчих по тому делу приличившихся содержать под крепким караулом на Туле до получения о том резолюции». М. Шафирову в Москве было приказано немедленно извещать Петербург обо всем, что сообщит ему Васильев [485] .

Волнения вокруг Горбунова в Туле тем временем продолжались. Интерес к нему обнаружила провинциальная канцелярия, причем интерес, с демидовскими претензиями не связанный. Оказывается, кузнецы Тульской оружейной слободы Родион и Никифор Горбуновы арендовали винокуренный завод в Алексинском уезде, принадлежавший асессору Герасиму Мансурову. По сведениям из Алексинской воеводской канцелярии, они не заплатили налог за 1731—1733 годы, насчитанный за 15 казанов на общую сумму 153 рубля. 22 декабря 1733 года провинциальная канцелярия обратилась в Оружейную контору, требуя предоставить должников для правежа. Та сообщила, что один из Горбуновых, Родион, живет на Брынском заводе. Канцелярия решила действовать через заводовладельца: сыскать Никиту Демидова и потребовать от него «поставки» Горбунова. Вроде бы логично: тот сам писал об этом человеке и сообщил, где он находится. Но Демидов просил канцелярию о содействии в поимке, а теперь получается, она сама его об этом попросила… Нет, тут не все просто, тут просматривается подтекст, тут, возможно, не обошлось без интриги Демидова. Ему было выгодно Горбунова всячески опорочить, овиноватить перед всеми, одновременно — самому получить право Горбунова схватить. Провинциальная канцелярия легитимизировала его похищение.

В посланной на штабной двор промемории воевода просил передать Горбунова в его ведение. Поскольку долго держать арестанта в расположении полка оснований не имелось, такое развитие событий Демидова вполне устраивало. Просьба была удовлетворена: в кандалах, в сопровождении драгуна, Горбунова 12 января переправили в провинциальную канцелярию [486] .

Беспокойство о судьбе Горбунова проявляло еще одно учреждение — не уберегшая его Оружейная контора. В день, когда арестанта передавали провинциальной администрации, Половинкин в письме на полковой двор сообщил, что Горбунов проходит по «интересному делу», что следствие требует его охранять и к «напрасной страсти» не допускать. Между тем Горбунов непонятно по какой причине содержится на полковом дворе. Половинкин усматривал в этом нарушение иммунитета. Горбунов «без сношения канторы Оружейной» взят под караул на штабном дворе и «то учинено в противность указу». Согласно ему «казенных оружейных мастеров и кузнецов судом и расправою, кроме криминальных дел» предписано «ведать» исключительно в Оружейной конторе. Как видим, у Половинкина было даже две причины для возмущения действиями заводчика и потворствовавших ему офицеров. Он представлял учреждение, ведшее с цегентнером Демидовым давнюю и в целом успешную личную войну. Он отстаивал право этого учреждения не допускать до «своих» никакой иной власти, право «рулить» ими самодержавно. Лицо, приписанное к Оружейной слободе, забрали без «сношения» с его конторой. Половинкин, потребовав, чтобы Горбунов «содержен был до указу в добром и безопасном охранении» [487] , оставлять без ответа вмешательство в его дела не собирался.