Чтение онлайн

– Или что-то фамилию назад менять... Она так злилась, что я толком не понял. Тебя ругала и меня заодно, будто это я вас с Марьянкой развожу.

– Не обращай внимания, - доцент ударил битком в пятнадцатого, которого минутой раньше безуспешно пытался положить Курчев. Теперь у доцента пятнадцатый вошел в лузу, но при этом, откатившись от борта, в средней лузе очутился и полосатый биток.

– Не говори под руку, - усмехнулся и стер один из крестов над своей полкой.
– Или дразнишь, чтобы мазал?

– Да где нам, сиротинушкам?
– осклабился лейтенант, сам краснея и вгоняя доцента в краску.

"Слышит он, что ли?" - подумал Алексей Васильевич и сказал:

– Слушай Борис. Я давно хотел тебя спросить, чего это ты меня не любишь?

– Ладно...

– Завидуешь? Ты сам не лаптем хлебаешь. Голова есть. Захочешь - и всего добьешься. Демобилизовали ведь...

– Ладно, кончай. Не к чему...
– промычал лейтенант, чувствуя, что у него покраснели не только лицо и шея, но и весь он до пят красный, как партизан гражданской войны.

"Хоть бы про Ингу сейчас спросил, - подумал с надеждой.
– Тогда не заметит".

– Завидовать мне тебе не в чем, хоть ты там элита и еще чего-то, доцент по марксизму или славянофильству, - выдохнул, не поднимая головы.

– Ну, ну, легче на поворотах, - сказал Алексей Васильевич и прислонил кий к бильярду.

– А что - нет? Бей и не выходи из себя, - злорадно усмехнулся Курчев и выпрямился в полный рост.
– Бей. А то чикаться некогда. Девятнадцать минут осталось.

– Тебе кто про славянофилов сказал?
– нахмурился, что-то подозревая, доцент и бесполезно ударил по шару.

– Мать и еще Бороздыка. Тот прямо распелся, мол, в тебе чувство пути. Я думал он про карьеру, а он про церковь. Ты что, ему тоже набрехал, что фамилию меняешь? Вон вытаскивай...
– кивнул на пятнадцатого, которого за разговором все-таки положил в угол.

– Зубы заговариваешь, вот и падают, - достал доцент шар.
– А все же сбавь голос.

– А чего боишься?
– спросил лейтенант и стал охотиться за чёртовой дюжиной, самым крупным из оставшихся шаров.

Теперь они уже не столько играли, сколько переругивались над зеленым сукном. Доцент дважды промазал, а лейтенант забил четверку с шестеркой и счет почти выравнялся.

– Чего боишься?
– с подковыркой продолжал Борис.
– Ведь не я, а ты все это развел. Сретенский, Сретенский!.. Хрен бы два года назад защитился Сретенским. Или у вас диалектика такая: когда надо - так Сеничкин, а когда Сеничкина по шее - так мы уже не Сеничкины, а долгополые дворяне? А?

– Ну что разбушевался? Сводишь счеты, оттого что Инга ушла от тебя? вдруг поддел доцент как раз тогда, когда лейтенант меньше всего ждал. Но жар от спора все равно заливал его щеки и была его очередь хода, потому, прицелясь и положив так долго не дававшегося тринадцатого, лейтенант поднял голову и с презрительным смешком бросил в доцента:

– От меня? Да я ее видел всего раз! А чего с ней? Мамаша твоя тоже меня трясла: знаю, мол, какую-то Рысакову? Я говорю: Ингу видел, а Рысакову - нет. А она: ты тоже в нее влюблен?

"Здорово у меня получается", - подумал со злобной гордостью.

– Заливай, - сказал доцент, но в его голосе не было полной уверенности.
– Небось, на нее заглядываешься?

– Заглядывался бы, да негде. Бороздыка меня звал на свидание в крематорий, но я как-то постеснялся. А ты что, правда, от Мальтуса переметнулся?
– добавил, чувствуя, что долго не выдержит разговора об аспирантке.

– Да нет... Это сложнее и не здесь об этом...

– А все же?

– Ну, слышал стихи:

Прощальных слез не осуша,

И плакав вечер целый,

Уходит с Запада душа,

Ей нечего там делать...
– ?

– А ты что, рыдаешь?
– ухмыльнулся Курчев.

– Не рыдаю. Но Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут.

– А ты, значит, сходишь. Сошел уже?

Игра продолжалась вяло и машинально. Борис перегнал Сеничкина, но забитые шары уже не радовали, потому что разговор занимал куда больше.

– А как же с марксизмом, который выстрадала Россия?
– спросил, чувствуя, что доцент запутался в своих неопределенных русофильских выкладках.

– Марксизм был внесен. Причем не русскими.

Марксизм - великая штука, но его изобрели интеллигенты. Россия его действительно выстрадала, но не всякое страдание плодотворно, - улыбнулся доцент и, не дождавшись одобрения противника, пустил полосатый шар в одиноко стоявшие пять очков, которые и вошли в лузу, но не упали, а только качнулись в ней несколько раз, однако, когда лейтенант собирался их добить, вдруг исчезли в сетке до удара.

– Интеллигенции пороху не выдумать, - с удовольствием продолжал доцент, обходя стол.
– Интеллигенция не должна отрываться. Без народа она ничто. А марксизм был западным изделием. Мы через него прошли, мы им переболели, как в детстве крупом, и теперь видим, что дорога у нас другая. В общем и Сталин, хоть он никакой не гений, - понизил голос доцент, - это почувствовал...

– Вот как?!

– Да, мы отпугнули от себя народ, - продолжал доцент, не отрывая взгляда от стола. Там осталось два шара и важно было забить последний. По очкам уже никто выиграть не мог.

– Кто это мы? Интеллигенция?
– спросил Курчев.

– Нет, не интеллигенция, а элита. Общество не может быть не элитарным. Крепко лишь там, где одна балка идет снизу доверху.

– Темно, - скривился Курчев и чуть не промазал, но в последний момент полосатый шар, оттолкнувшись от борта, коснулся "тройки".

– Единство верха и низа может быть только национальным, - с удовольствием прислушивался к своему негромкому голосу доцент.
– Иначе бюрократия, чиновничество, коррупция и так далее. Русский народ выдержал тысячу влияний, тысячу нашествий и поэтому вправе осознать себя именно как народ, как нацию.

– Это понятно. Но при чем элита и чем плоха интеллигенция?

– Ну, во-первых, элита - это нечто мистически избранное. Это лучшее меньшинство народа. Квинтэссенция. Это малое, вобравшее в себя целое!

– Ну да... меньший шар, в котором спрятан больший, - поддел кузена Курчев.

– Не остри и не завидуй.

– А чего завидовать? Я лейтенант, а ты только младший. Значит, во мне накапано твоей элиты на порядок выше. А вот с интеллигентностью как раз наоборот: у тебя два диплома, а у меня один да и тот неважнецкий.