Чтение онлайн

Он не ошибается. Одно дело — почувствовать переход к его истинной форме, когда он уже был внутри меня, и совсем другое — когда он прорывается в меня вот так.

Я всхлипываю и шиплю, затем утыкаюсь лицом в атласные простыни. Впиваюсь зубами в ткань, чтобы заглушить свои кошачьи вопли. Как-то приспосабливаюсь, когда он входит так глубоко, как только может, но борьба возобновляется с его толчками, менее осторожными, чем прежде.

Их удары беспощадны.

Его демоническая кожа грубее человеческой, и задние поверхности моих бёдер с каждой громкой, жестокой пощёчиной его бёдер натираются до сырости. Он смещает мои органы и отталкивает их в сторону, будто они для него ничего не значат. Не думаю, что к тому моменту, как он закончит вбиваться в мою шейку матки, словно молотом, от неё вообще что-то останется.

Но ту боль, что он мне причиняет, щедро уравновешивает яростное удовольствие, рвущееся из моей точки G, притупляющее все прочие ощущения. Ещё один оргазм уже проносится сквозь меня, а затем почти сразу следующий, как феникс, восстающий из собственного пепла.

Я безумно содрогаюсь, пока бессмертная эйфория кипит в моих венах, и едва замечаю, как он запрокидывает голову с рыком, его когтистые пальцы впиваются в плоть моих бёдер до крови, когда он дёргается в собственном оргазме.

Мой центр горит его семенем. Его красная сущность вытекает из меня и кружится вокруг нас, смешиваясь с клочьями тёмного дыма, непрерывно поднимающегося от его тела. Жжение вырывает меня из моего пика прежде, чем Сангрэль полностью спускается со своего, и это даёт мне время действовать.

Жаль, что мы больше никогда не сможем сделать это снова, — думаю я с лёгкой грустью, задерживая взгляд на его рогах, больших руках, на резкой рассечённой линии рта, скрывающей тот чудесный язык.

Я могла бы пробраться к нему в офис на работе и сделать это тайком. Но когда я сказала, что хочу видеть его лицо, я в основном имела в виду, что хочу видеть его в тот момент, когда запру его, лишая портала, лёгкого пути к бегству.

Я хочу насладиться выражением его глаз, когда он поймёт, что облажался. Что я знаю: он не причинит мне больше, чем я смогу вынести, потому что Сайлас никогда сознательно не смог бы мне навредить. Слабые мужчины причиняют вред другим только тогда, когда твёрдо убеждены, что поступают правильно. В душе Сайласа нет выносливости для намеренного зла. А значит, с этого момента мы с Сангрэлем будем играть по моим правилам.

— Это было очень приятно, Папочка, — сладко говорю я. — Но теперь пришло время заслужить порку.

Потянувшись вперёд, я обхватываю пальцами раму зеркала и роняю его на пол, где хрупкое старое стекло разбивается на дюжину острых осколков.

Шесть месяцев спустя.

Солнечный свет падает мне в глаза сквозь щель между шторами и ласкает лицо так, как это сделал бы любовник, — его прикосновение тёплое и чувственное. Я зеваю и потягиваюсь, словно пытаясь дотронуться кончиками пальцев до потолка. Затем медленно сажусь, и одеяло сползает с моей обнажённой груди и живота, являя зажившее клеймо-пентаграмму, бледное и гладкое.

Я бросаю взгляд на пустую сторону кровати и улыбаюсь, уже предвкушая возвращение мужа с работы.

Затем встаю, накидываю свой чёрный атласный халат и спускаюсь вниз. Завариваю себе кофе, сажусь за стол и смакую несколько горьких глотков, прежде чем неизбежное больше нельзя откладывать. Моя новая книга вышла вчера, и пришло время проверить продажи. Открываю ноутбук и жду, пока всё загрузится, уже заранее готовясь к привычным нулям.

Я делаю последний, укрепляющий глоток. И едва не давлюсь им, закашлявшись и задыхаясь, пока разум осмысливает то, что видят мои глаза. Потому что да, там есть нули. Но не так, как я привыкла их видеть.

Все эти цифры… они не начинаются с нулей. Они ими заканчиваются.

Ну, ну, ну… что бы сказала Дорогуша Стаббс, узнай она, что история про профессора-тирана, которую я высосала из пальца лишь для того, чтобы её шокировать, станет той самой, что наконец отправит меня с издательского дна в стратосферу?

Бедняжка, наверное, перевернулась бы в гробу.

Но прошло уже полгода с тех пор, как она упала с той крутой винтовой лестницы, спускаясь из своего любимого убежища. Её нашли распростёртой на площадке с переломанной шеей и разорванной блузкой в том месте, где её безвкусная золотая брошь в виде розы зацепилась за что-то во время падения. Всё так явно указывало на несчастный случай, что о преступлении даже не подозревали. Даже не расследовали. Несчастная душа. Теперь у неё нет возможности высказать своё мнение об успехе моей испорченной маленькой книжки. И некому рассказать какие-либо тайны. Ни свои, ни мои.

И потому не осталось ни одного человека, кроме меня, кто когда-либо знал о существовании и назначении зеркала с чёрным, как живым, черепом на верхушке рамы.

Ну, технически Сайлас. Но Сайлас уже месяцами не Сайлас — с той ночи, когда зеркало было уничтожено. И хотя я всё ещё иногда замечаю в нём его черты или мелкие жесты, которые всегда мне нравились, теперь я жена Сангрэля Морвиана. Не Сайласа Мура.

Весь день проносится мимо меня вихрем писем, сообщений и публикаций в соцсетях. У меня едва хватает времени даже на то, чтобы сварить ещё кофе. Это невероятно, будто что-то из лихорадочного сна. Когда муж возвращается домой, он застаёт меня всё ещё в халате, с усталыми, щиплющими глазами после часов, проведённых за экраном компьютера, но с самой широкой улыбкой в моей жизни.

Я встаю, чтобы поцеловать его, обвиваю руками широкое тело и закрываю глаза, когда его язык вторгается в мой рот.

— Привет, Папочка, — шепчу, касаясь губами его губ, наши дыхания сливаются.

Он скользит руками по моим бёдрам, притягивая ближе с первобытным звуком, где-то между рычанием и стоном.

— Я хочу, чтобы ты… — он замолкает, когда я прижимаю грудь к его груди.

— Что? Чтобы я сняла этот халат и легла на стол, чтобы ты закачал в меня своих детей? — предлагаю я, уже тянувшись к поясу.

— Да, — хрипит он, притягивая меня ближе. — Но ещё… тебе стоит обратиться к врачу по этому поводу, — он ставит меня на ноги, отступая, чтобы положить ладонь на мой низ живота. — По поводу этого. Почему это не происходит.

— О, — я снова завязываю пояс халата и подхожу к столу.

Взбираюсь на него и сажусь, закинув одну обнажённую ногу на другую. Он тихо стонет, и его глаза — скрытые цветными линзами, чтобы спрятать неестественные радужки, — фиксируются на моих бёдрах.

— А что, если этого не может произойти? — спрашиваю я с преувеличенной невинностью, таким тоном, который должен звучать для него как сплошной тревожный сигнал. — Твоя жажда ко мне уменьшится?

— Нет.

— Нет, я так и думала. И хочешь знать почему?

Он хмурится, тень пробегает по его лицу.

— Потому что она не становилась меньше в те периоды моего цикла, когда я не могла забеременеть. Вот так я и поняла, что твоя жажда не связана с моей фертильностью, верно?

Он медленно качает головой.

— Нет, — снова говорю я. — Но она влияет на твою возможность уйти. Потому что без зеркала ты не можешь уйти, так ведь? Не раньше, чем действительно сделаешь меня беременной?

— Не могу.

Его хмурый взгляд темнеет по мере того, как до него доходит смысл.

— Ах, вижу, ты уже понимаешь, к чему я клоню. Но потерпи. Видишь ли, сначала я не была уверена, есть ли вообще способ предотвратить беременность от тебя. Но потом я вспомнила, что Эндрю Уилсону понадобилось ружьё.

По его лбу пробегает рябь недоумения.

— Пока ты владел Уилсоном, ты не мог убивать с помощью своих сил. Тебе понадобилось ружьё. Когда ты заключён в человеческом теле, ты всего лишь кукловод, не так ли? Ты можешь вторгаться в разум и управлять им, но ты связан ограничениями тела своей марионетки.