Чтение онлайн

— Ох, доберусь я до твоей гривы! Это надо же, сколько волос! Не промоешь!

— Я сам…

— Позволь за тобой поухаживать, м-м? Мне это приятно.

А мне разве нет? Но это расслабляет, Альса, расслабляет так, что… Перед рассветом, когда ты сладко спишь, я считаю про себя: раз, два, три, встали. Встали. Встали! И не могу подняться. Но хуже, если ты не спишь, и тогда мы вместе считаем: ну, еще минуточку, и еще одну, и еще… Боюсь, настанет момент, когда я пропущу рассвет и что мне тогда делать? Прятаться под кроватью?

— Как там поживает Маукабра? Пытался ее предупредить? Ручаюсь, она и слушать тебя не стала.

— У Маукабры гости. Нашелся тот, кого она и слушает, и все, что угодно.

— Как это — нашелся?

— Пришел в развалины. Какой-то. Я его почти не видел. Только слышал.

— В развалины? Человек?

— Человек.

— И чего?

— Ничего. Посидел там с Маукаброй и ушел. Она осталась. Потом тоже ушла.

Альса задумалась. Даже намыливать меня перестала. Я промыл глаза и отобрал у нее мыло.

— Он пришел. Больной, весь какой-то высохший. Весь… словно ветка сломанная. Следом Маукабра пришла. Она знала, что он там, и пришла к нему. Она… не знаю, будто бы утешала его, поддерживала. Будто бы говорила: я с тобой. И ему легче стало. А после он ушел. И она ушла.

— А ты?

— А я дождался темноты и полетел к сосне. А потом сюда.

— Забавно, — Альса присела на край лохани, — Какой-то бродяга заявляется в развалины. Тут приходит Маукабра и падает ему на грудь. И они сливаются в экстазе.

— Да, — подтвердил я, — они и впрямь как-то… ну, словно бы слились. Словно они должны быть вместе, а разделились вынужденно.

— Так они что, любовью там занимались?

— Нет, — испугался я, — нет, Альса. Ничего похожего.

Она вдруг расхохоталась.

— Видела бы это Иверена, сестра моя! Она думает, что самая у нас продвинутая! Любовь с драконом! Ха-ха-ха! Экзотика!

— Плесни мне на голову, — попросил я.

Забыла ты, Альса. Как мы с тобой выглядели бы в глазах твоей сестры. Ты да я. Вот где экзотика!

Вчера вечером господин Эрвел мне сказал: "Покажи гироту что-нибудь гиротское, парень". В смысле, чтобы я этого Адвана Каоренца к башне Ладараве отвел и все, что знаю про нее, поведал. Вроде как тот интересуется всякими рисованиями. Что до башни, так об ей у госпожи моей Альсарены надо бы испросить. А что до гирота, так то господин Эрвел, небось, решил, раз я сам наполовину гирот, то я и про башню всех лучшее расскажу. Я что? Мне приказали, я делаю.

Пораньше с утречка пришел. До завтрака еще, а то ведь потом у господ турнир начнется, а после обед, а еще после пляски, а там уж не до рисований будет. Поскребся так тихохонько, а дверка — тр-р-р! — и отворилась. Я-то думал, этот гирот-каоренец в постельке почивает, господин ведь как-никак и гость, может, я раненько пришел, и он меня взашей… Ать, гляжу — одетый, в сапогах. На окошке сидит и во двор смотрит. А как дверка затрещала, тут он уже на меня посмотрел. Я поклонился, как положено, и говорю:

— Доброго утра, — говорю, — господин Адван Каоренец! Меня господин Эрвел прислал, в смысле, ты же, господин, вроде как ахритектурой интересуешься. Ну, башней нашей, в смысле.

А он меня и спрашивает:

— Какой-такой, — спрашивает, — башней?

— Гиротской, — объясняю, — Ладаравой. В смысле, готов показать и рассказать. Четвертая четверти, — объясняю, — до завтрака.

Он аж с окошка соскочил.

— Гиротская башня? Погоди, — говорит, — откуда? Это же новая постройка, мне Эрвел рассказывал, Треверргару чуть больше двадцати!

— Ну так, — говорю, — Треверргар вроде к ней и пристроен. Туточки на мысе спокон веку башня стояла. Старая, сторожевая. К ней и пристроили.

— Так чего же мы стоим? — удивляется, — Веди, показывай!

У гирота-каоренца ноги ого-го какие длинные. Он по лестнице вперед ускакал. Я ему кричу:

— Не сюда! — кричу, — Поворачивай! Тут через верх удобнее.

Вернулся. Пошли мы через верх, через мосточек, в смысле, во двор не спускаясь. Прямо на внешнюю стену попали. Тут он спрашивает:

— Звать-то тебя как, малый?

— Летери, — отвечаю.

— Ишь ты, Летери, — хмыкает, — имя-то у тебя ингское.

— А у меня батька инг, — говорю, — у господина Амандена первый телохранитель.

— Не тот ли великан белобрысый?

— Ну так! Он и есть. Батька мой. Инг Имори.

Такой у меня батька, в толпе не потеряется. Издаля его видать. И ни с кем другим не спутаешь.

— Да, — говорит гирот-каоренец, — батька у тебя что надо.

Тут я на него как бы заново посмотрел. Понимает, в чем толк, хоть и каоренец. С таким и дело иметь приятно.

— А вона, — говорю, — и Ладарава наша. Вот здесь, — говорю, — спуститься можно, во двор. Со двора-то лучшее видать.

Спустились мы во двор.

— Вот, — говорю, — гиротская башня Ладарава, то есть "Зоркая". На высокой скале выстроена, над озером Мерлут, что значит "Красное озеро". Место скракедически выгодное. Как их… естественные укрепления, самой природой созданные.

Гирот глядел, глядел, а потом и спрашивает:

— А что там такое белое, словно бы известкой намазано? Башню внутри перестраивали?

— Да нет, — говорю, — отремонтировали недавно. Там ведь теперь госпожа моя Альсарена поселилась. У ей там комнатка жилая и раболатория.

— Значит, войти нельзя?

И такое, знаете ли, разочарование у него на лице проявилось! Я и сказал:

— Почему нельзя? Госпожа моя ласковая, душевная. Что бы ей нас не пустить? Пойдем, господин, опять на стену. Туточки в ворота не войдешь, они тама, изнутри, засовом заложены. А госпожа моя Альсарена наверху живет, по верху и нам пройти надобно.

Поднялись мы обратно. Я за цепку дернул, чтоб колокольчик у госпожи в комнате зазвонил. А с галереи не слыхать, зазвонил он или нет. Госпожа Альсарена что-то не открывала, а гирот-каоренец и спрашивает:

— Послушай, Летери, а не рано ли мы? Может, она спит еще, госпожа твоя?

Тут дверь отворилась, из двери Редда выглянула, а следом и сама госпожа, смурная да нечесанная. Шаль пуховая на сорочку ночную накинута.

— Что случилось, — спрашивает, — Летери?

И голос у ее злой такой, хриплый со сна-то. Я прямо потерялся весь. Ведь середина второй четверти для господ еще утро раннее, а госпожу мою Альсарену чем другим и не попрекнешь, а вот поспать она оченно любит, иной раз и к завтраку не выходит, все почивает. Щас, думаю, задаст она мне. И гироту-каоренцу заодно. Тут он как раз и влез с объяснениями, гирот этот каоренец.