Чтение онлайн

У вермахта было много ошибок, но их превзошли ошибки люфтваффе, которых там просто не было. Геринг требовал применения всех сил люфтваффе в день «Д», но фактически не получил ничего. Больше всего союзники боялись массивной бомбардировки с воздуха, направленной на массу судов и скопление на берегу, причем они ждали, что Геринг применит все самолеты, способные лететь в атаку. Но Геринг был в Берхтесгадене, согласившись с самоуверенным, смехотворным утверждением Гитлера, что союзники предпримут вторжение точно в том месте, где он их ожидал, в то время как люфтваффе находились либо в Германии, либо на передислокации, либо на земле для заправки. Единственный раз, 6 июня 1944 г., люфтваффе — ужас всего мира — стали посмешищем [112] .

Немецкий военно-морской флот был не лучше. Его подводные лодки и крейсеры либо находились в укрытиях, либо далеко в Северной Атлантике охотились за торговыми судами. За исключением одной незначительной акции, предпринятой тремя торпедными катерами, немцы не произвели ни одной атаки на величайшую из когда-либо собиравшихся армад.

«Фау-1», на которые Гитлер возлагал столь большие надежды и на создание которых он затратил столько немецких технологических и производственных мощностей, не были готовы. Когда же они были готовы (через неделю после дня «Д»), он пустил их против неверной цели.

Серьезны были тактические и стратегические ошибки немцев, но величайшими оказались их политические провалы. Их оккупационная политика в Польше и России уничтожила весь энтузиазм «восточных» батальонов по отношению к своему делу — даже несмотря на то, что почти все, кто был в них призван, ненавидели коммунистов. Хотя во Франции немцы вели себя несравнимо лучше, чем в Польше и в России, даже там немцам не удалось добиться поддержки. Поэтому немцы не смогли извлечь выгоду из огромного потенциала завоеванной Франции. То, что должно было стать «козырем» Германии — французская молодежь, — стало «козырем» союзников, будь то саботажники на фабриках или члены Сопротивления.

То, что Гитлер рассматривал как величайшие достижения Германии, — принцип собственного лидерства в Третьем рейхе, беспрекословное подчинение, ожидавшееся им от кадров вермахта, от маршала до рядового, — все это работало против немцев в день «Д».

Несмотря на отдельные случаи невероятной храбрости и фанатизма некоторых немецких соединений, высшее командование вермахта, офицеры среднего звена и младший офицерский состав — все вели себя жалким образом. Причина легко установима: они боялись проявить инициативу. Они позволяли себя парализовать глупыми приказами, исходящими издалека и не соответствующими ситуации на поле битвы. Командиры танков, которые знали, где находится враг и как и когда его следует атаковать, просидели весь день в своих штабах, ожидая, что высшее командование в Берхтесгадене сообщит им, что делать. Контраст между такими людьми, как генералы Рузвельт и Кота, полковники Канхем и Отуэй, майор Говард, капитан Доусон, лейтенанты Сполдинг и Уинтерс, между тем, как они приспосабливались к неожиданным ситуациям и реагировали на них, и их немецкими соперниками, не мог быть большим. Люди, сражавшиеся за демократию, могли принимать быстрые решения на месте и соответственно действовать, а люди, сражавшиеся за тоталитарный режим, — нет. За исключением полковника Хейдта и отдельных капитанов и лейтенантов, ни один немецкий офицер не ответил должным образом на вызов, брошенный в день «Д».

Когда наступила темнота, войска союзников, находившиеся на берегу, окопались, в то время как авиация возвратилась в Англию, а флот подготовился к возможному ночному нападению люфтваффе. Оно произошло в 23.00 и стало свидетельством полной небоеспособности люфтваффе.

Джош Онан вспоминает и описывает его: «Вдруг все загрохотало, и мы все вышли посмотреть, в чем дело. Это оказался немецкий разведсамолет. Он летел не слишком высоко и не на полной скорости. Он сделал над заливом полный круг. Все корабли стреляли из всех орудий. Вы никогда в жизни не видели такой стены трассирующих пуль, зенитного огня и цветных вспышек. А немец пролетел себе спокойно вокруг всего залива, сделал еще круг и отправился домой» [113] .

Рядовой Джон Слотер из 116-го полка 299-й дивизии США также описывает эту сцену: «Когда стемнело, вражеский истребитель „Me-109“ пролетел над всем флотом союзников справа налево, прямо над аэростатами заграждения. Все корабли в Ла-Манше открыли огонь по этому одинокому аэроплану, осветив небо миллионом трассирующих пуль. Героический пилот люфтваффе избежал всех — даже не пытаясь уклониться. Хотелось бы мне знать, как это он прошел через эту завесу огня».

Люди окапывались по всему фронту. Капитан Джон Рааен 5-го батальона рейнджеров находился подле Вьервиля за пределами побережья «Омаха». «К этому времени стемнело, и нужно было организоваться против ночных контратак и проникновения немцев, — рассказывает он в своем устном сообщении. — Штаб роты находился во дворе маленькой фермы, расположенной к югу от дороги. Тут я понял, что совершил ошибку — не взял с собой инструмента, чтобы выкопать траншею.

Двор французской фермы больше напоминает кирпичи, чем землю. В течение столетий животные утаптывали его. Солнце высушило его. Выкопать яму, чтобы защитить себя, было просто невозможно. У солдат были инструменты для рытья окопов. И двое предложили выкопать для меня яму, но я сказал: «Нет. Позаботьтесь о себе. Выкопайте ямы для себя. А когда окажетесь в безопасности, дадите мне свою лопату, и я выкопаю себе яму».

Когда стемнело, стало холодно. Я имею в виду, по-настоящему холодно. Во дворе фермы был стог». Рааён решил зарыться в него. «Я ведь городской мальчик. О стогах во дворах французских ферм в ту ночь я узнал немного, потому что это был не стог, а навозная куча. Я с трудом улегся в тепле этой кучи и был покрыт всеми насекомыми, какие только можно вообразить. Я вылез оттуда, шлепая себя, вертясь и щипаясь, изо всех сил пытаясь освободиться от всех этих вредных кусачих жуков.

Я пошел в дом. Там пожилая француженка подкладывала в огонь пучки прутьев. Огонь был малюсенький». В доме находился лейтенант Ван Райпер, командир взвода в роте Рааена. «Ван Райпер и я провели остаток ночи, грея руки над этим крошечным огоньком от горящих прутьев подле маленькой старушки-француженки. Постыдный конец столь волнующего дня!»

Рядовой Гарри Парли (116-й полк, 299-я дивизия) рассказывал в интервью, что «последние часы 6 июня весьма живы в моей памяти. Когда стемнело, мы оказались в поле, по краям которого росли живые изгороди. Грязные, голодные и усталые, как собаки, не имея представления о своем местонахождении, мы решили окопаться на ночь. Мы слышали далекие залпы артиллерии и видели далеко в небе следы трассирующих пуль.

Когда мы разошлись по полю, я оказался в паре с сержантом. Мы начали копать окоп, но земля была твердой, как камень, и к тому моменту, как вырыли яму глубиной в три дюйма, мы были полностью измучены. Наконец, стоя во тьме и сознавая, что продолжать бесполезно, сержант сказал:

— К черту это, Парли. Давай просто сядем и отдохнем. Так и закончился день «Д», а мы сидели спиной к спине, укрывшись в траншее, всю ночь».

На мосту Пегас «Бык и олени» передали свои позиции Уоррвикширскому полку. Джон Говард повел своих людей сквозь темноту к Ранвилю. Джеку Бейли тяжело было уходить. «Знаете, — объяснил он, — мы там провели целый день и ночь. Мы до некоторой степени ощущали, что это наша частица территории».

Лейтенант Джон Ревилль из роты «Эф» (5-й батальон рейнджеров) находился на утесе на участке «Омаха». Когда стемнело, он позвал своего связного, рядового Рекса Лоу, указал на 6000 судов, стоявших в Ла-Манше, и произнес:

— Рекс, взгляни на это. Ты никогда в жизни больше не увидишь такого зрелища.

Рядовой Роберт Заффт, 20-летний пехотинец из 115-го полка 29-й дивизии на побережье «Омаха», выразил свои ощущения и переживания следующим образом: «Я взобрался на холм, до того места, где немцы остановили нас на ночь. Думаю, что это было знаком моего возмужания».

Рядовой Феликс Бранхем был в составе роты «К» 116-го пехотного полка, который понес самые тяжелые потери из всех соединений союзников в день «Д». «В день „Д“ я прошел через множество трагедий, — завершает он свой рассказ. — Но что касается меня, то день „Д“ будет жить вместе со мной до дня моей смерти, и я возьму его с собой на небеса. Это был самый длинный, самый ужасный, полный несчастий день в моей жизни.

Я бы не продал свой опыт и за миллион долларов, но, несомненно, не захотел бы пройти через все это снова и за миллион долларов».