знаю одну принципиально некрещёнуюпитерскую маккавеянкус горячо выплаканными глазами иеремииона живёт на карповкеи когда гуляет во дворе с ребёнкомто и дело пожилые паломницы двор пересекаяспрашивают её «как пройти к святыне?»она отвечает честноно если паломницы в благодарностьпробуют перекрестить дитятю – столь же честномаккавеянка яростно даёт им в зубымотивируя тем что крестознаменье —это слишком да этослишком серьезновот таких слишком серьёзных– слышишь, илия? а ты глупый тоскуешь! —Яоставил в этом городе семь тысяч мужейтаких как эта женщинавсех сих колени не преклонялись перед вааломи всех сих уста не лобызали его
Ян Твардовский
Все достопримечательности рая наконец осмотрели,и у нас ещё осталось немного личного времени.И мы попросили гида: «А нельзя ли нам увидатьбатюшку Яна Твардовского?»Гид поднял брови, пожал плечами:«Батюшку Яна!.. Ну… пожалуйста».Он привёл нас во двор – там цвела старая липа,одуванчики буйствовали в трещинах асфальта,и было всегда пять утра, – «Вот он!»Мы увидели мальчишку,который, стоя под окнами, задрав голову вверх,пускал зайчиков куда-то в стёкла третьего этажаи кричал: «Господи! Выходи!».Ангел свесился через балконные перила:«Вот чего ты опять вопишь на весь дворв этакую рань? У тебя что, мобильника нету?»Мальчишка сунул зеркальце в карман шорт, поправил лямки,потом – очки наморщенным движеньем носа,смущённо, щербато улыбнулся: «Да есть…»«И чего тогда?» – «Ну… просто!»И музе я сказал: «Гляди —брат твой родной».
Шота Руставели в монастыре Креста на Святой Земле
Шота от царицына гнева бежал.А может, любовью преследуем был.А может, и тем и другою(Да разница, впрочем, какая).И се, запыхавшись, меж Павлом с ПетромУспел затесаться, и кажет язык:«Я в домике, всё, туки-та, и отвянь!Отзынь, перестань и священноотстань!Поэму мою заберёшь? забери!И память страстей заберёшь? забери!Я спрятался между колосс, посмотри!»И фреска тускнеет при свете зари…А Бог… что ж, Он всё понимает.Но правил игры не меняет.
Ван Гог
От уха до уха – обычноТак обозначают улыбку,Широкую, как непередаваемаяЖажда, как небеса.Вся история европейскойКультуры, ультрамарин и охра,Составляет историюЧувства: от ухаМалха до уха Ван Гога.Святой гнев.Мы веруем, что всё стихло,Что улеглось безумие,Что ты, наконец, свободенИ ласково понят.В конце концов, небо(Ты это доказал) над ЭдемомНе глубже,Чем над церковью в Овере в июле,А подсолнухи сияютВ глазах райских львов.
«Церковь в Овер-Сюр-Уазе», музей Орсе
старушка Европа ежедневноприходит в этот музей первойзанимает очередь с ночирозовые буклиочки на цепочкекеды бейсболка нелепая сумкасидит на скамеечкесмотрит и смотритна эпоху которую кто-то сжал пальцами сверхуи раскручивает как волчок на фоне глубокосинего небаиногда закрывает лицотонкими сухими лапками в пигментных пятнахвыдыхает – то ли«Майн Гог», то ли «Ван Готт»
«Когда перед смертью…»
Когда перед смертьюПикассо прощальноПрохрипел в пустоту: «Модильяни!..» —Из райских дождейБесшабашное донеслось, звонкое:«Воистину воскресе!»Там, в раю, – капли, радуга, и этаЖенщина с лицом виолончели,Верхом на кучевых кентаврах.
«Крик» Мунка
вид на осло-фьорд с холма экербергздесь кончаетсянебописанное не кровью но гноемветер из отверстой, настолькоотверстой человеческой дырырушит декорации надуваетпаруса парусииТы не сможешь не прийтина такой зов
Якопо Беллини, «Сошествие во ад»
Готические фигуры да Фабриано,Расставленные в новизне перспектив Мантеньи и УчеллоСыном лудильщика из Венеции, отцом династии рукомеслаСладостного нового стиля,Являют нам Спасителя в красных одеждах(Хотя – ежели воскрес, то покровы,Вряд ли красные – верно же, Иосиф? —Если и сохранились,Мерно сдуваясь, недолго храня формы,Имитируя жизнь,То в гробнице?..) и с непременным майским шестом в шуйце(И лишь общая измученность фигурыПокрывает всё, воистину православна),Подошедшего к пещере ада(Великолепное лазурное небо вдали, ты ли не надежда!..) – к костному проломуВ черепе праотца Адама.Благообразные спасённые целуют прободенные Руки. Некто,Уветлив, держит покамест крест – его размерыЯвно позволяют трактовать сие сооруженьеНе умещающимся в данный конкретный ад.(Да ведь и – в самом деле).Чёрные бесы визжат, грегочут,Разбегаются в разные стороны (по одному мненью,Они только лишь стерегли снаружи,По другому – были внутри, и отнынеВся сия даёт богоборцам правоОбвинять Христа: де мол что ж Ты, Спасе!Зачем, изгнав бесов из ада,Понапустил их в нашу земную жизнь!..)Через пару минут после сюжетаМы видим ад опустевшим.Однако вскоре —Через двадцать, двести ли лет, две тысячи —Фигня вопрос, так скажем, с вечностью во сравненьи!.. – пещераСтала вновь интенсивно наполняться. И неужелиЕмуСнова и снова – подставлять под ржавые кованые гвоздиЕдва зажившие ладони,Снова и сноваСлышать в лицо вопль добродетельного человечества:«Распни, распни Его! Не имамыИного царя, кроме кесаря!» —Разве сходить в этот ад снова?(На этот вопрос мог бы, наверное, ответить, но не отвечаетИуда – его присутствиеЗримо ощущается в правом нижнем каменном углу картины,Соскобленном и переписанном мастером: Иуда,Первым, первее Христа, оказавшийся у врат адаИ пережидающий, пока освободится место).
«Роженица с предстоящими»
(Неизвестный автор. Италия, раннее Возрождение)
Служанка с тазом, несколько мальчишек,врач, повитуха: умбристая чащачеловеческих деревьевведёт изломами ветвей сезонную беседу —за мартом сразу следует ноябрь —ни о чём,сливаясь с задником.Младенец, разверзая ложесна,кричит.Он спорит с Ангелом о жизни,об однозначности её и плоской синеве,на заднем фоне кракелюрами пошедшей, —Ангелчуть улыбается, внимая терпеливо:как сморщен он, как спорит отреченно,как яростен в багровой правоте,ещё и жизни не познавший, только смерть.Симметрия окончившейся схваткилежащей роженицы туловище делитнадвое:лоб выпуклый, в поту, под ним – два шараглаз,обтянутых синюшной кожей век,глядятся истомленно долу,как в зеркало, в две груди и живот,ещё округлый, но уже пустой.И – отсвет злата: се, пред новым векомсветло, печально Некто отступаетв смирение линейной перспективы.
Бронзино, портрет Биа Медичи
Ты, неуспех весны! ВеликолепьеНесовершенства, чудо ранней смерти!В тебе – движенье.