Чтение онлайн

Но нет.

Прошло еще шесть часов, прежде чем улица опустела. Изредка издалека выплывало одинокое такси, которое тут же исчезало. Без малейшего чувства страха он закинул Сьюзан на плечо. Неся ее на спине, спустился по лестнице, перешел улицу и загрузил в грузовик. Подошел к дворникам и выкинул на землю все штрафы за парковку, скопившиеся за день. Сев в машину, он закрыл глаза. Он снова увидел Кейт, Аманду и Клару. Решительным движением Стивен завел машину и скрылся в темноте ночи.

– Знаешь, Стелла, очень нелегко рассказать все хоть во сколько-нибудь последовательной манере. Особенно если то, что ты пытаешься рассказать, ничего не значит для человека, который не в состоянии осознать масштаб и важность каждого из сотен мельчайших шагов и событий, которые случаются в жизни. Как бы этот человек ни пытался тебя понять, если тебе не удастся постепенно ввести все в его голову, ему будет невероятно сложно вообразить, что может взбрести в голову убийце, не правда ли?

– Я тебя не понимаю, Джейкоб.

– Рассказать эту историю так, как я это делаю сейчас, – единственный способ помочь тебе понять ее, какой бы запутанной она ни показалась.

– Ты мне еще ничего не рассказал, Джейкоб.

– Ошибаешься, Стелла. История уже значительно продвинулась вперед, хотя, наверное, мне следовало бы рассказать тебе ее еще раз с самого начала, но только тебе, чтобы ты не упустила ни одной детали.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу, чтобы ты поняла, почему именно ты – тот человек, которому я должен рассказать свою историю. Почему директору пришлось испытать такое горе. Почему именно ты стала тем агентом, которому поручили это дело.

Стелла не знала, как вести себя с заключенным. У нее складывалось впечатление, что он был на десять или двенадцать шагов впереди нее. Она смотрела в его голубые глаза, и ее слишком тревожило, что он спокоен и чувствует себя хозяином положения.

– Начинай, Джейкоб.

– Я был обычным парнем. Ну, знаешь, из тех, что ходят в школу, играют в футбол и у которых полно друзей. Правда, на летних каникулах мне приходилось работать, чтобы помочь семье, так как не все у нас было так гладко: отец – проблемный алкоголик и мать, влюбленная в эту «проблему». Возможно, ты сейчас захочешь записать что-то типа «неблагополучная семья», или «семейный конфликт», или еще что-нибудь из ваших профессиональных словечек, которые вы используете, когда говорите о сложном детстве. Однако вовсе не это повлияло на мою жизнь и привело к тому, что я сделал, чтобы оказаться здесь.

Стелла опустила взгляд и что-то записала.

– Мои родители сделали все, что могли, все, что общество позволило им сделать, – продолжил Джейкоб. – Когда я был еще мальчиком, мать постоянно работала, чтобы оплатить аренду. Она драила чужие дома, ухаживала за старушками, нянчилась с детьми. Отец был плотником. Днем он обращался с матерью как с королевой, будто, кроме нее, не было никого на этом свете. Я обожал эту его сторону. Как он опекал ее, как баловал, как смеялся вместе с ней, когда я запрыгивал к ним на кровать по утрам!

Вечером все менялось. Он становился абсолютно другим человеком. В том, как он ужинал, смотрел телевизор, поглядывал на мать, было отчуждение. Казалось, будто у него постепенно вытягивают душу, будто с каждым глотком пива часть ее растворялась в бутылке, унося за собой инстинкт защитника, объятия и смех. Пиши, пиши, не останавливайся.

По прошествии лет, когда мне было где-то десять или одиннадцать, помню, наступали моменты, когда мне казалось, что все это закончится, что он уйдет и найдет для своих издевательств кого-нибудь другого. Особенно сильно это чувство охватывало меня после моих жалких попыток защитить мать от его нескончаемых побоев. Я тогда был слабым тринадцатилетним мальчишкой, который не мог дать отпор своему отцу – тридцатилетнему мужчине. Однако это меня не останавливало, и я бросался на него, пытаясь спасти мать от ударов. Так продолжалось несколько лет. Я боролся с мужчиной, у которого было две жизни: одна – днем, другая – ночью. Мне было сложно понять, как человек мог в одно и то же время соединять в себе две крайности. Дни походили один на другой: на восходе он стоял на коленях, сожалея, давая тысячи обещаний, плача, прося прощения и умоляя маму понять его.

И она всегда уступала.

В пятнадцать лет я уже окреп достаточно для того, чтобы перейти к чему-то более серьезному в схватках с отцом. Я прекрасно помню ту отвратительную ночь, когда пригрозил ему: «Больше ни шага! – крикнул я. – Ты не тронешь мою мать». «Ты – жалкий щенок, – сказал он, – убирайся или получишь». «Нет, – ответил я, – моя мама не заслуживает такого ублюдка, как ты». «Единственный ублюдок здесь – это ты!» – взревел он. Все случилось очень быстро. Не знаю, упал ли он сам или это был мой удар, но он свалился – конечно, не без помощи алкоголя – и ударился головой о стеклянный столик, стоявший посередине зала. Я подумал, что убил его, что одолел его и спас маму. В те минуты я чувствовал себя непобедимым. Однако он поднялся, очнулся в тот момент, когда я не смотрел на него, обнимая маму и говоря ей, что все кончено. Он повалил меня на пол и бил ногами без всякой жалости, пока в глазах у меня не потемнело. Не знаю, сколько времени я был в отключке. Когда я снова открыл глаза, все тело у меня ломило. Я поднялся и, хромая, прошелся по всему дому в поисках матери. Я нашел ее в спальне. Она спала рядом с ним. Помню, как я бесшумно пробрался в комнату и разбудил ее. Она спала, будто ничего не произошло. Мать прошептала, чтобы я оставил его и шел в кровать. Она сказала, что он заснул, а завтра будет новый день. «Ты не можешь сделать вид, будто ничего не было», – сказал я. Я пошел на кухню, нашел нож и вернулся в спальню. Я был готов сделать это, был готов его прикончить. Мать смотрела, как я, осмелев, выхожу из полутьмы и подношу нож к горлу отца. Я думал, что сделаю это. Я собирался это сделать.

Но мать начала умолять меня оставить его. Она шептала, что любит, что хочет остаться с ним. Я ничего не понимал. И дело было не в возрасте, я и сейчас не могу этого понять. Я бросил нож на пол, из глаз у меня полились слезы. У меня дрожала рука, как никогда прежде. Он не проснулся даже после этого. Мать увидела, что я плачу, и – возможно, из страха или из любви, этого я никогда не узнаю, – ничего мне не сказала. Она закрыла глаза, намереваясь заснуть. Я вышел из спальни в слезах, сел на диван и уставился в пол, где недавно лежал в полубессознательном состоянии. Я окинул взглядом рамки с фотографиями, украшавшими гостиную, на которых мои родители, улыбаясь, обнимали друг друга. Меня практически нигде на них не было, ни в младенчестве, ни старше. Не знаю, Стелла, поймешь ли ты, что значили для меня те минуты. Я извлек два урока, которые остались со мной на всю жизнь. Первый: то, что человек говорит о своих желаниях, и то, что ему действительно нужно, – две разные вещи. Моей матери нужна была жизнь, и она говорила, что хочет быть свободной, но на самом деле она хотела быть пленницей. Может быть, ей не хватало смелости. В течение многих лет я ужасался при мысли, что она так и не нашла достаточно веской причины, чтобы сбросить с себя этот крест. Я, ее сын, не был для нее достаточным предлогом.

Второй урок был еще ужаснее. Пример отца заставил меня понять, что в каждом из нас скрываются две половины, две противоположности, которые толкают нас в ту или другую сторону. Мы можем любить что-то всей душой, но внутри нас спит темная сторона, которая только и ждет того, что ее разбудят. Мой отец любил мать, но в то же время он ее ненавидел. Мама ненавидела отца, но в то же время любила.

– Тебе, должно быть, пришлось очень нелегко, Джейкоб, – сказала Стелла, потрясенная его рассказом.

В глубине души она уже начала сопереживать ему. Ее детство тоже нельзя было назвать легким. С рождения и до семи лет она жила в детском доме. Она смутно помнила те годы. Для нее они будто были покрыты густой дымкой, и с течением времени она заволакивала их все сильнее. Но она знала, что это время сильно повлияло на формирование ее сдержанного характера. Стелла не могла вспомнить ни имен своих товарищей или воспитателей, ни их лиц, которые расплывались и сливались друг с другом. Те годы так нечетко всплывали в ее памяти, что она предпочла оставить их в стороне и жить дальше.

«К чему он меня ведет, рассказывая всю эту историю о своем детстве?» – подумала Стелла.

– Ты не представляешь как. В ту неделю атмосфера в доме стала для меня просто невыносимой. Он дал маме пощечину у меня на глазах, я поссорился с ней и в результате начал умолять, чтобы мы ушли и начали новую жизнь где-нибудь далеко от него. Но она сказала, что не сделает этого и что я должен принять все как есть. У меня не оставалось иного выхода, кроме как уйти из дома. Я собрал чемодан и под градом ударов и криков вышел за порог, не представляя, куда идти. Если бы я остался там еще хоть на одну минуту, я бы сошел с ума. Я говорю так, смотря в прошлое, хотя, возможно, сейчас я не в том положении, чтобы говорить о здравомыслии.