Чтение онлайн

Египетская мифология, по мнению Мюллера, это религия без систематической теории, она объединяет бесчисленные гипотезы — самые разные и часто противоречивые. Если учесть способ передачи традиции — разрозненные намёки, то понятно, что автору пришлось изрядно попотеть над созданием справочника самой древней, мистической и неразгаданной религии. Справочника не по авторскому определению жанра, а по сути книги. Исследователь едва ли не впервые рискнул, собрав обширный мифологический материал, его систематизировать.

Мне в студенческие годы в университетской библиотеке попался сборник египетских текстов. Один гимн, помнится, просто "ошарашил". Вначале восхитили яркие образы древнего произведения, но было непонятно — о чём они? И вдруг осенило. Это же гимн каннибализму! Съесть у врага печень, мол, лучше, или сердце? Надо полагать, это написано тысячелетий за пять до нашей эры. Корпус египетской мифологии складывался чуток позднее. Мюллер соединяет этот процесс с главной периодизацией истории Египта: Древнее царство около 3400-2500 гг. до н.э.; Среднее царство около 2200-1700 гг. до н.э.; Новое царство около 1600-1700 гг. до н.э.

Греки в эпоху Древнего царства египтян ещё поклонялись хтоническому, дикому божеству Аполлону, приносили ему человеческие жертвы. Аполлон, в сущности, ещё и богом-то не был, а представлял собой страшного демона, заимствованного из ассиро-вавилонской мифологии. Вот и у египтян каннибализма уже нет, но ещё приносятся человеческие жертвы. На похоронах знатных египтян убивают нубийских рабов, чтобы обеспечить покойника в подземном царстве слугами — поваром, конюхом, портным, лекарем. В эпоху Среднего или Нового царства всё же догадались, что не следует убивать рабов, можно положить в могилу умершего глиняные фигурки слуг. По времени Новое царство соответствует эпохе Платона у греков. Аполлон в Греции из хтонического божества (демона) превратился в благообразного юношу и талантливого поэта, стал богом света и духовных озарений. Именем этого Аполлона-Мусагета русские символисты называли поэтические публикации и связывали с ним важные события художественной жизни. В египетской мифологии вызревания таких замечательных плодов, как Аполлон-Мусагет, не произошло. Религия (и мифология) так и осталась хаотической, мистической и самим древним египтянам до конца не понятной.

Может быть, зря Мюллер из-за этого переживает? Цивилизация в Древнем Египте развивалась семимильными шагами, а мифология и религия как сложились в доисторическое время неолита или палеолита, так и сохранялись в 42 номах (округах) по канонам консервативной традиции. Только однотипных богов из многочисленных номов объединяли в триады, энеады и в целые семейства. Богиня неба Ну и бог земли Геб каждое утро рождали младенца-бога Ра, солнце.

Дмитрий Мережковский считал, что христианская триада родилась в древности, и ссылался на религию Египта и Атлантиды. Но Мюллер отрицает связь египетских триад с христианской троицей, поскольку, мол, египетская религия так и осталась примитивным пoлитеизмом варваров. Отдавая должное Мюллеру, необязательно разделять его разочарование в "варварской" мифологии. Она запечатлела одухотворённые отношения человека с животным и растительным миром. Необычную скалу на участке земли или мощное дерево египтянин населял духом, создавая местного бога. С веками авторитет местных богов становился общенародным. Бог-солнце сохранил много первоначальных имён: Ра, Гор, жук-скарабей, сокол и т.д. Древние жители Египта никого из богов не хотели обижать, всем старались найти достойное место в пантеоне.

Обаяние мистики древних египтян как раз и заключается в ощущении природы как бы изнутри её. Ведь человек тогда не претендовал на роль царя природы и не возносился над животными и растениями. Отголоски такого мироощущения воссозданы в произведениях Карлоса Кастанеды. Студент Карлос в повести "Учение дона Хуана" (Трёхтомник повестей. М.: София, ИД "Гелиос", 2002) размышляет: "Жук и я — мы стоим на одной доске! И ни один из нас не может быть лучше другого. Нас уравнивает смерть". Студент после выучки у шамана Хуана Матуса словно породнился с древними египтянами.

Владимир Клименко в повести "Петля Анубиса" ("Роман-газета", 2002, N 18) прямо свёл своих крутых и безбашенных персонажей с богом египтян. Бог с головой шакала встречает их в царстве мёртвых после драк и убийств из-за кольца, дарующего бессмертие. Питерский челнок Марк Лютецкий только после трёх ходок к Анубису задумался о смысле жизни. Не зря общался, смерть научила его любить жизнь.

К египетской мифологии обращались многие. На заре христианства церковь в условиях преследования римлянами использовала для маскировки символику египтян. Изображение глаза, соответствовавшее богу Ра, у новообращённых подразумевало око Христа. Безобидная картинка пастыря с овцами обозначала христианскую общину под опекой Господа и т.д.

Вместе с тем, примитивизм египетской мифологии не обходился без издержек. В природе нет нравственного или безнравственного дерева; "всё хорошо под сиянием лунным", перефразируем слова Некрасова. Нерасчленность добра и зла в древней религии позволяла злоупотреблять их символикой. Немецкие нацисты, как известно, использовали свастику, т.е. изображение креста с повёрнутыми вбок лучами (крест — это солнце), для усиления могущества. Богу Ра, наверное, пришлось от стыда спрятаться за чёрную тучу, когда они погнали в подземное царство Анубиса миллионы мёртвых. Гитлеровцы дорого заплатили за "игры" в древнюю мистику и вместо мирового владычества сами очутились в царстве Анубиса.

ЗА ДРУГИ СВОЯ

Года четыре тому назад прочитала в журнале "Север" роман "Патологии" Захара Прилепина и меня поразил уверенный стиль новичка и позднее ничуть не удивил "шум" (термин Игоря Золотусского) вокруг дебютанта, который в 2005 году попал в шорт-лист премии "Национальный бестселлер". Позднее роман был опубликован в "Роман-газете". И вот уже вышло четвёртое издание книги о Чеченской войне (М.: 000 "Ад Маргинем Пресс", 2008).

В дихотомии "жизнь-смерть" прозаик выделил второй тезис. Захар Прилепин и Елена Перминова охватили с флангов сложнейшую бытийную проблему.

Роман "собрал массу восторженных отзывов" верно отмечено в аннотации нового издания. Нет необходимости дудеть в прежнюю дуду и возвращаться к роману. Очередная книга (Прилепин Захар. Грех: роман в рассказах. М., Вагриус, 2008) даёт простор для размышлений. Дмитрий Быков плутает в трёх соснах, не зная, что "делать с Прилепиным, по какому разряду его числить. У нас такой литературы почти не было". Ну да, ещё чего! В предисловии Быков продолжает: "Собственную генеалогию он возводит к Газданову и Лимонову — оба в русской литературе одиночки…"

Невооружённым глазом видно, что проза Прилепина продолжает "лейтенантскую" традицию Ю.Бондарева, В.Карпова, В.Богомолова и остальных фронтовиков, хлынувших в литературу после Великой Отечественной войны. Прилепину удалось достичь нравственной высоты, равной книгам "лейтенантов". Стихия боя, опасность и скорость событий заставляют его персонажей действовать инстинктивно и тем самым проявлять глубинный характер.

Хорош рассказ "Какой случится день недели" о дружбе повествователя с приблудными щенками. Благодетель с возлюбленной Марысей включили четвёрку "дармоедов" в ауру своего счастья, щенки для них воплощение живой природы. Герой, ультрачуткий к неуклюжим "нахлебникам", — истинный древний египтянин, ну вроде того варвара, который от избытка любви к птицам и животным сделал их всех богами.

Но лучший рассказ в книге "Грех" — "Сержант". Ночная смена блокпоста в Чечне ждёт подменных, а те запаздывают. Сержант и его пятеро подопечных шутят, подначивают друг друга и беззлобно переругиваются из-за незаряженной вечером рации. А смены нет и нет. Грохот со стороны базы, где целый месяц располагается их отряд, прояснил ситуацию. Они вышли из будки и едва скрылись в подлеске, как появился "козелок", но вместо солдат-сменщиков из машины выскочили боевики и забросали блокпост гранатами. И отряд на базе, куда они добрались, был блокирован боевиками. Пришлось дожидаться темноты, чтобы под покровом ночи пробиться к своим. Но им всё же повезло захватить свою опустевшую машину и уже из неё по рации соединиться с отрядом, забаррикадировавшимся в доме, чтобы им открыли дверь — идут, мол, на прорыв.