Чтение онлайн

В рассказе "Воробей" русская православная паломница отправляется пешком в Иерусалим. Без объяснений, как само собой разумеющееся, выходит замуж за рабби Пинхаса бен-Элишу и "становится еврейкой". Автор и не трудится объяснить столь решительный поступок. А уж для русской паломницы вдруг сменить православную веру на иудейскую, выйдя замуж за рабби… Тем более у автора это случилось в XIX веке — век для России совсем не космополитичный и уж вовсе не политкорректный. И переход из православия в иудаизм для XIX века событие — и автор мог бы потрудиться и объяснить. А с каким упоением, с какой даже любовью, точно красоты Каспия, автор выписывает пьяную бабу, которая в беспамятстве рожает в вагоне ночного метро и её тут же режет ножом под ребро какой-то проходимец по кличке Дуся. И таких упоительных сцен у автора более чем достаточно. Всего себя, весь свой талант автор вкладывает в подобные сцены. Каково!

Жуткие, ничем не объяснимые (строго по факту!), выписанные поистине виртуозно сцены нашей какой-то потусторонней российской действительности. Точь-в-точь как представляют (или представляли) нашу жизнь иностранцы: медведи разгуливают по улицам, все мужики и бабы пьяные в ушанках (у нас же всегда зима!) и, обязательно, с балалайками, и, конечно, все связаны с КГБ. И до того все привыкшие к мерзости, что наши дети, отправляясь на свалку за опарышем и увидя женскую голову, понадёргали из неё волосиков и — дальше, по своим делам. Для наших детей это же в порядке вещей: найти на свалке женскую голову и, как само собой разумеющееся, понадёргать из неё волосков и — по своим делам. (Рассказ "Исчислимое".)

Хотелось бы заметить г-ну Иличевскому, мы — другие. Мы стыдливы. Мы и так понимаем, какие мы есть (думаете, у нас в метро женщин беременных не режут? У нас и похлеще сюжетики случаются! — но за каждым таким сюжетом такая бездна! куда и заглянуть-то страшно. А надо — если уж ты писатель. А заглянув, перо не поднимется смаковать такими фактиками). Мы другие. Нам бы избавиться от этой скверны. Смыть бы её, да поглубже в себя заглянуть. Им это не надо. Они и в твёрдом шанкре выгоду найдут — так покажут его, так опишут — заслушаешься! и самому его заполучить захочется! Только не лучше ли не блудить, чем гнить, да ещё и воспевать эту гниль? Мы другие. Для нас красота, если она не добра, вызывает лишь одно чувство — отвращение.

И уже ужасаешься, что и мы уже допускаем, что вообще-то и шанкр может быть красив, если конечно исключительно с художественной точки зрения… А некоторые и дальше пойдут — восхитятся, сами им обзаведутся, да ещё и напоказ — глядите! Не хуже, чем у них!

А что если пофантазировать и, не меняя сюжета, лишь изменить некоторые, вовсе не влияющие на повествование детали. Допустим, что после общения с православным охотником Фёдором еврей Иосиф начал есть свинину. Или: старик Фёдор вступил в связь с четырнадцатилетней правоверной иудейкой. Или вот ещё: рабби Пинхас бен-Элиш, встретившись в Палестине с русской православной паломницей, крестился, венчался, принял священнический сан и, уехав в Россию, стал приходским священником. И всё по факту — как само собой разумеющееся. Это же так для евреев очевидно: после общения с русскими таки менять веру и обычаи!

Это фантазии, подобной книги не найдёшь ни на одном серьёзном книжном прилавке. Такую книгу просто не выпустят в печать.

И если в этом литературном контексте задаться вопросом о русофобии в "русской" литературе, то боюсь, я буду недалёк от истины. Итак, сегодняшняя русская литература, вольно или невольно, до вони пропитана обыкновенной русофобией.

Знаете, из головы всё не выходит эта еврейская девочка, которая сказала: "А ты разве не знаешь, что евреев никто не любит?"

Бедная, милая девочка, ну почему вот так… — вспоминаю о тебе, плакать хочется.

Любим мы вас, искренне любим: и евреев любим, и арабов любим, и вообще всех семитов любим, и прибалтов любим, и грузинов любим. Вера, Розочка, у нас такая. Господь нам так завещал: возлюби ближнего своего, как самого себя.

Мы не вас не любим — мы вашу нелюбовь к нам не любим.

Одно время я посещал один очень знаменитый мужской монастырь, бывало, что и ночевал там. Конечно работал, конечно ходил на службу. Впрочем, мог бы этого и не делать. Настоятель монастыря старец добрый, мудрый и ничего такого анекдотически принудительного здесь и в помине не было. Сюда приходили лечить души. Конечно было отдельное место и для обыкновенных бомжей, людей без веры и без совести, у них всё просто: жить негде, жрать нечего, ему в монастыре дают койку, обед, он всё это отрабатывает. На службу никто их не гонит, они и сами не ходят; у них все просто, без всяких сантиментов — обыкновенная нужда. Ну и соответственно и текучка у них беспросветная? Пить, курить нельзя, заметили — до свидание. У монастыря свой устав. Хочешь жить, есть — работай, следуй уставу. Не забалуешь. Ну и хватит об этом.

Я о них для дальнейшей ясности упомянул. Потому как в монастырь приходили не работать за пожрать, а душу свою больную лечить.

Это был народ особого сорта. Люди не бедные, образованные, умные люди, сильные люди, но душой немощные. Боль у каждого своя. Кто-то эту боль в блуде и пьянстве душит. Но не всем же во мраке тоску хлебать, душу скверной пачкать. Вот у кого духу хватает и кому в дерьме уж совсем невмоготу барахтаться и идут в монастырь — кто на недельку, кто на полгода, а кто и вовсе там остаётся. (Я частенько с Курского вокзала домою езжу и, как порой даже не брезгливо, а — с омерзением только представлю, что вот сейчас придётся покинуть этот уютный чистенький дворик, пересечь садовое кольцо, и — в эту мерзость, в это человечье (достойное рассказов Иличевского) уродство Курского вокзала). Достаточно одной недели жизни в монастыре, чтобы уже бояться ступить за ворота — до того гадок и мерзок наш мирской мир.

Но у человека семья, работа; душу свою залатал и — обратно — в людскую суету.

Для таких людей, видя их немощь души, условия создаются самые (по-другому и не скажешь) курортные. Их никто не трогает, ни к чему не принуждает, питаются они с монахами (а такой вкусной и разнообразной кухни ещё поискать), отдыхай человек, выздоравливай. Но… я не помню, когда с таким наслаждением (сам выпросил для себя эту радость) мыл полы в просфорне и коридоре, и (к сожалению своему) больше не могу вспомнить того умиротворения (сколько бы я не ходил после в церковь), которое испытывал на службе в монастырском храме. Я любил всё это. Всё это было моё.

Я сам не видел этого армянина, мне о нём рассказывали. Он так же пришёл в монастырь, привёл семью, умудрился себе выхлопотать отдельную келью (несколько комнат в домике), его никто не беспокоил, он жил тихо, совсем незаметно, никто не встречал его на службе, никто не видел на послушании (на работе), он бесплатно жил, бесплатно ел, занимался какими-то своими делами за стенами монастыря, и длилось всё это довольно продолжительное время. Монахи — те же люди, конечно роптали. Есть такая старая русская поговорка — не любите меня, любите моё.

Этот армянин жил в монастыре, точно на съёмной квартире (точно те бомжи, о которых я выше упомянул), не было в нём ни благоговения, ничего такого в помине. Просто жил, тихо-мирно, но как-то по-своему не по-христиански. Не любите меня, а любите моё — сколько всего в этой фразе…

А если вот посмотреть на это с другой стороны. Какие монахи эти националисты, на армянина вот ропщут…. не монахи, а нацболы, в самом деле! Какие-то антиармяне! Живёт себе армянин, никого не трогает, ест, понимаешь, пьёт, понимаешь. Вам что, жалко?! Монастырь богатый, еды навалом. Бомжи вон на вас работают, эксплуататоры вы этакие, люди вон к вам ходят, полы в сортирах за радость почитают мыть. Вам что, жалко одного тихого армянина с семьёй прокормить, а?!!

У меня нет желания дальше всё это комментировать ни с иронией, ни без иронии. Я вот только что скажу напоследок.

Нам всем, кто живёт в Православной России, очень хочется, чтобы все жили в мире: и евреи, и татары, и армяне, — чтобы все, кто живёт в России, жили в мире — в нашем Господом благословлённом православном мире.

Ровно, как думаю и в Израиле все правоверные иудеи хотят, чтобы все те, кто живёт в их мире: и христиане, и арабы, и армяне, и прочие — если так получилось жить им в Израиле, чтобы все они жили в мире — в обетованном сионском мире.