Чтение онлайн

Неудачи, видимо, подкосили железное здоровье Филарета – более чем 80-летний старец, выдержавший аресты, ссылки, взлеты и падения, умер 1 ноября 1633 г. В помощь Шеину начали собирать вторую армию. Почувствовавший себя лучше Пожарский сначала опять поставлен был собирать «пятую деньгу» на нужды войска, а также летом 1633 г. дважды участвовал в сборе воинских сил «на берегу» для обороны от «прихода» крымцев [69, 251]. Шеин же проявлял крайнюю безынициативность. Даже блокированный, он находился в прекрасно укрепленном лагере и имел еще значительно больше войск, чем неприятель, но не попытался прорвать довольно тонкое окружение. Бездействие Шеина удивляло и соратников, и противников.

В октябре 1633 г. началась организация вспомогательного корпуса под командованием Д. М. Черкасского и Д. М. Пожарского [151, 122–123].K ним в полк назначены были многочисленные чины Государева двора – стольники, стряпчие, московские дворяне и жильцы, а также городовые дворяне, а на жалованье собрана была огромная сумма – 50000 рублей [58, 213].Однако было поздно. Полковой шатер (штаб) воевод должен был находиться в Можайске, там же планировали провести смотр войска. Служилые люди собирались крайне медленно. О качестве подобного войска позднее, в 1656 г., колоритно писал князь Н. И. Одоевский: «…городовые дворяня и дети боярские, которые написаны в списках… безконны и безодежны, в лаптях, и многие везут тележенка сами, а иные бредут пеши» [75, 195]. Пожарский и Черкасский, как могли, торопили неповоротливую дворянскую мобилизационную машину, но к январю 1634 г. у них было только 300 дворян, к марту прибыло два полка солдат в 3200 человек [114], а позднее собрали не более 4–5 тысяч. По данным польской разведки, собралось вообще не более 3000 [176, 197].

Неудивительно, что, проходя по своей стране, эти обнищавшие дворяне, силой вызванные на войну, порой устраивали настоящие погромы, в 1632 г. дети боярские брянчане, идя, видимо, к Смоленску, в селе Мокром Серпейского уезда «крестьян били и грабили, и всякими муками мучали, и животы все выграбили, и… лошеди, коровы и овцы – выгнали, и выграбя, те деревни пожгли» [75, 187].Неудачей закончились и попытки привлечения на царскую службу казацко-крестьянских отрядов, под предводительством Ивана Балаша, в Можайск они не пришли. К тому же 18 марта в Можайске разразился большой пожар, уничтоживший имущество и припасы стоявших лагерем войск, [85] Дмитрий Михайлович писал в Москву: «…не токмо что рух-ледишко и запасенки, ничево не вынесли, все погорело, и ноне я… на твоей государевой службе и с людишки помираю голодною смертью – ни занять, ни купить… негде, вели государь мне… пожаловать из можайских из твоих государевых житниц взаймы запасу до просухи…» (из-за распутицы доставить новый провиант было невозможно) [114]. Просьбу удовлетворили, выдав из городских складов сухари и крупы.

Отряд Черкасского и Пожарского без особого успеха повоевал с передовыми частями польско-литовской армии, обошедшими Смоленск и продвигавшимися к центру страны, но натолкнувшимися на этот заслон и далее не пошедшими. Неизвестно, действительно ли войско Шеина ощущало крайнюю нехватку провианта и боеприпасов (ведь в Смуту бывало и похуже!) или это было только предлогом для капитуляции. И 26 февраля Шеин и Измайлов, не сделав ни одной попытки пойти на вылазку и очевидно полностью потеряв управление войском, сдались. Второй «смоленский триумф» широко праздновался в Речи Посполитой: на медали, выбитой по этому случаю в Гданьске, Шеин изображен на коленях перед восседающим на коне Владиславом, тот же сюжет запечатлен был в картинах маслом, украсивших королевские замки в Варшаве и Кракове, а также в широко опубликованной в Европе огромной карте – виде Смоленского сражения работы голландского гравера В. Гондиуса [73]. У Черкасского и Пожарского, как мы видели, не было достаточно сил для помощи Шеину, их отряд осуществлял скорее функции прикрытия путей в центральную часть страны и на Москву. О капитуляции Шеина Кремль известили Пожарский с Черкасским еще в конце февраля, и Михаила Федоровича особо возмутила ее крайне унизительная форма, бросающая тень и на царскую честь, чего Шеин мог бы и избежать. Пушки и знамена были оставлены неприятелю, воеводы публично били челом королю, а русские из Смоленска, перебежавшие в ходе осады к Шеину, были им выданы и казнены как изменники.

Шеин, трагичность судьбы которого, конечно, несомненна, был, наверное, единственным в военной истории полководцем, потерпевшим поражение и сдавшимся дважды в одном и том же месте и тому же самому противнику, правда, с промежутком в 22 года. Возможно, Филарет, благоволивший к Шеину, долгое время проведшему, как и он, в польском плену, поступил бы милостивее, но пришедшее к власти новое правительство, в котором влиятельны были вернувшиеся из ссылки Салтыковы и другие обиженные покойным Филаретом, жаждало найти и наказать виновных. В России, как правило, не наказывали за проигрыш боя и за сдачу в плен. За «полонное терпение» часто награждали. Но в данном случае Боярская дума, желая, видимо, оправдать тяжкое поражение, пошла на громкий процесс, и несчастные Шеин и Измайлов, обвиненные в измене, были приговорены к смерти вместе с находившимися при них в армии сыновьями [58, 217–219].Припомнили Шеину и публичные оскорбления бояр, его «грубые и поносные слова», в том числе о том, что они, пока он воевал, «за печью сидели». Обвиняли его, правда без доказательств, и в том, что он, попав в первый раз в плен и присягнув Владиславу, якобы потом, после избрания Михаила Романова, оставался тайным «изменником», сторонником королевича, и сдался в этот раз, сохраняя прежнюю присягу (если бы это было правдой, он не вернулся бы на позор в Россию). Но, наряду с подобным абсурдом, на процессе вскрылось много действительно шокирующих обстоятельств. Например, сыновья Шеина и Измайлова в лагере вели разгульную жизнь (не следует забывать, что множество участников этой войны с обеих сторон со времен Смуты были близко знакомы, младший Шеин, например, провел детство в плену в Польше с отцом). Во время постоянных перемирий противники ездили из лагеря в лагерь в гости и бражничали. Особенной находкой для судей стал факт присутствия среди польских офицеров, веселившихся с сыновьями русских воевод, брата И. М. Заруцкого Захария, считавшегося, естественно, одним из главных врагов новой династии. Отметим, кстати, отличие Пожарского от Шеина, характеризующее обоих. Сыновья Дмитрия Михайловича никогда не позорили отца своим поведением, но в Можайске под его начало попал дальний родственник, князь Федор Пожарский. Сведений о его службе в разрядных записях и боярских книгах не имеется; пьяница и дебошир, он, видимо, никуда не назначался [146, 534;151, 135] [86] и, пользуясь своим громким именем, продолжал безобразничать в условиях войны. Дмитрий Михайлович пытался по-родственному урезонить его, но когда усилия оказались тщетными, не замял скандал (например, отправив его в деревню), а потребовал (вместе с родным дядей Федора князем Д. П. Лопатой-Пожарским) от Разрядного приказа примерно наказать родственника, который «на службе заворовался, пьет безпрестанно, ворует, по кабакам ходит, пропился донага и стал без ума, и дяди не слушает» [151, 135–136].Козырем в руках обвинителей Шеина стали и события вокруг крепости Белой – после взятия Смоленска Владислав и гетман Я. Радзивилл решили двинуться к Москве – не за тем, чтобы взять ее, но для усиления своих позиций на переговорах. Обойдя Можайск, который не взяли и в 1618 г. и в котором ныне укрепился Пожарский, они подошли к маленькой крепости Белой, где у молодого воеводы князя Ф. Ф. Волконского было около 1000 человек гарнизона и всех вооруженных горожан, а у Владислава IV – от 7 до 8 тысяч; однако, имея 8-кратное преимущество, польско-литовское войско с конца марта по середину мая 1634 г. так и не смогло взять Белую, Волконский же не только отбился, но и в удачных вылазках взял пленных и знамена [176, 216–230;30, 83].

Процесс над Шеиным и Измайловым при этом организовали и завершили в неприлично короткие сроки (2 марта – 28 апреля). Пожарский и Черкасский до июля оставались в Можайске [43, 374].Казнили М. Б. Шеина и А. В. Измайлова с сыном, сына же Шеина помиловали, но он умер по пути в ссылку. Новые властные группировки, видимо, стремились успеть с расправой до того, пока не консолидируются силы их противников, ошеломленные смертью патриарха и военной катастрофой, постигшей их политический курс. Заметим, что Пожарский и прочие воеводы – участники кампании никак не пострадали. Правда, возможно, попытки дискредитировать его в этот момент и были. Именно в 1634 г. во время переговоров о размежевании границ с Литвой «заместничали» посланные на межевание границы межевые судьи: Л. Г. Сумин-Курдюков бил челом на князя В. Г. Ромодановского в отечестве, обвиняя его также в служебных злоупотреблениях, а последний «извещал» на Сумина, якобы в запальчивости кричавшего, что его однородец князь Д. М. Пожарский в 1613 г. «воцарялся и царства докупался, и стало это ему в 60 тысяч». Это послужило поводом для особого расследования, хотя всем и так было известно, что Пожарский, как и многие другие, рассматривался тогда общественным мнением как один из кандидатов, так же как и то, что он, в отличие от Трубецкого, не собирался «докупаться», да еще тратя какие-то астрономические суммы, коих у него никогда и не было (2–3 тысячи стоило тогда большое село с сотней дворов). Сумин испугался политического обвинения и на всякий случай все отрицал, заявив, что Ромодановский «извещал… затеяв по недружбе небылые речи». Дело рассматривалось в Посольском приказе и тянулось до 1639 г. уже как ссора [168, 122; 108],но мимо этого неосторожного словца или сплетни, ничем не подтвержденной, не прошел ни один историк Смуты с момента его публикации в середине XIX в. (а некоторые стали, к сожалению, рассматривать сплетню всерьез).

В том же году стряпчий И. А. Бутурлин, представитель одной из не самых знатных ветвей известного боярского рода, во время поездки посольства во главе с Ф. И. Шереметевым на мирные переговоры подал челобитную, в которой предложил ряд реформ, связанных с поражением в Смоленской войне. Он предлагал создать орган наподобие постоянно действующего Земского собора, реорганизовать дворянское ополчение по типу рейтарских полков, а кроме того, ограничить количество кабаков, принадлежавших частным лицам (право на их содержание было большой привилегией). В частности, И. А. Бутурлин указывал: «Да в Можайске ж многие кабаки, уйму от бояр нет, и у боярина князя Дмитрея Михайловича Пожарскова заведены своа кабаки во многих местех, и от того дешевова питья разошлися многие ратные люди и пешия, и конныя, пропився» [58, 225–226;117]. Надо заметить, что князь держал кабаки не с целью наживы – на нем, как и на любом другом крупном вельможе того времени, лежали многочисленные обязанности по организации, снабжению и вооружению больших воинских отрядов из своих боевых холопов, посошных и даточных людей, бояре были обязаны бесплатно поставлять в армию провиант. Так, Пожарский финансировал в 1632 г. перевозку основной части хлебных запасов в войско Шеина (причем большую сумму выделил только царский дядя Иван Никитич), около 1633 г. князь за свой счет вооружал Спасо-Евфимьев монастырь, опасавшийся усилившихся в тот год крымских набегов, снабдив его 12 пушками [69, 256].

Смена правительства, обусловленная уходом государя-патриарха, вроде бы не сильно повлияла на судьбу Пожарского. Дмитрий Михайлович в 1634 г. был назначен в Московский судный приказ, где пробыл до 27 ноября 1640 г., он по-прежнему принят в Кремле (как за царским столом, [87] так и сопровождая Михаила Федоровича в традиционных царских поездках-паломничествах на богомолья в монастыри). На обеих царских свадьбах – с княжной М. В. Долгорукой в 1624 и с Е. Л. Стрешневой в 1626 г. – он исполняет почетную роль «второго дружки», а княгиня Прасковья Варфоломеевна – «свахи с государевой стороны» [42, 629–643, 762–787;151, 129]. Пожарский – частый член боярских комиссий, оставлявшихся в Москве на время отсутствия государя, уезжавшего в «походы» в монастыри. [88]

Неизвестно, сохранил ли он позднее то положение, о котором писал упомянутый выше швед в 1624–1625 гг., называвший его имя среди 19 «знатнейших господ Боярской думы [Государственного совета] в Москве, которые там ежедневно бывают у великого князя» [103, 23].В 1637 г. Пожарский участвовал в организации строительства Земляного города – новой линии укреплений вокруг Москвы («чертили Деревяной город, как делать», причем участок за Яузой «чертили» боярин князь Д. М. Пожарский, А. И. Загряжской и дьяк Ф. Кунаков; 27 сентября начали строительство: «А за Яузою вал земляной указал государь делать боярину князю Дмитрею Михайловичу Пожарскому…» [43, 555–556]),видимо, тогда возник Приказ городового дела, в 1630—1640-е годы ведавший этими строительными работами [69, 253].

После взятия в 1636 г. донскими казаками Азова и ответного набега брата крымского хана Сафат-Гирея 1637 г. Земский собор приговорил собрать средства на оборону. 5 (или 1) апреля 1638 г. Дмитрий Михайлович был назначен первым воеводой Рязанского разряда обороны от крымцев. Но в этот раз следовало провести проверку укреплений не только самого города, а всего Рязанского разряда, военно-территориального подразделения, включавшего весь край. Рязанщина была хорошо известна князю. У него были там поместья, он, наверное, вспоминал сражения, которые вел у Зарайска, и его там знали как соратника, а то и оппонента П. П. Ляпунова, лидера рязанцев в Смуту. Переславль-Рязанский являлся важным узлом обороны против набегов, и надо было обследовать все «перелазы» от устья Угры до Рязани, где тогда велось строительство новых городов и острожков (в 1635–1639 гг. – около десяти) [74, 293–295].Требовалось восстановить земляные валы, «тянуть» линии засек и других укреплений. «… И в которых местех у засек… по их досмотру быти острогу или земляной крепости… и обослаться на Тулу… с… князем Иваном Борисовичем Черкасским [т. е. к главному воеводе]… в тех местех устроить острог деревянной или земляную крепость, а учинить вскоре, чтобы в тое крепости в приход крымского царя… ему боярину… со всеми служилыми людьми… быть безстрашну и надежну» [116], – предписывалось в наказе.

Еще 26 марта Пожарский уехал в Рязанский уезд проверять местные засеки и осмотрел их на 49 верст 500 сажен. Его «дозоры» отличались, судя по сохранившимся документам, особой тщательностью [23, 234–250].«Досмотрев» укрепления до 1 июня, Пожарский запросил у Разрядного приказа 4400 человек на строительство [23, 187],но ему отказали, ответив, чтобы он обходился своими силами: «ту крепость… делать ратными людьми, которым указано быть с ними» [117], и укрепления были восстановлены силами уезда, возможно отчасти и на его личные средства [69, 253].Князю в случае военной опасности велено было оборонять участок «от Осетра реки по Волчьи ворота, от Волчьих ворот по Дураковские ворота, от Дураковских ворот до Веденских ворот до Оки» [101, 136].Здесь он познакомился и подружился с настоятелем рязанского кафедрального собора Успения Богородицы протопопом Симеоном, которому позднее завещал 5 рублей и собственные охабень [89] и ферязь [90] [169, 145].