День поминовения
Шрифт:
И вот однажды Павел Матушкин подъехал к дому Кузнецовых, бабки Аксиньиной по отцу. Подъехал на бричке и не один, а с дядюшкой. Пелагея, мать Ксюши, испугалась, она после смерти мужа легко пугалась, а бабка догадалась сразу: это, говорит, не иначе — сваты, а кого сватать, девок невыданных у нас нет. Вот так: Ксюша и в счет не шла. Оказалось, приехали-то как раз по Ксюшу!
Она, как увидала Павла, стрелой через сени в огород, за кусты. Спряталась, стоит, а сердце колотится и щеки горят. Такой парень, всем желанный, и к ней, девчонке, едва шестнадцать исполнилось! Стоит Аксюта за кустом и гордится — и весело ей, и страшно. Только одно плохо — Павла она нисколечко не любит, да и что это он надумал, не понять
Тут ее мать зовет: “Иди, не срами меня, ты не маленькая — убегать, ишь невеста выросла. Ступай в избу ответ давать — тебя Павел Матушкин за брата своего, Федора, сватает”.
Вспыхнула Ксюша, рассердилась: с чего это Федор взял, что я за него пойду? Мы с ним и парой никогда не ходили и у калитки не стояли. Досадно ей, что она ошиблась, на Павла подумала, а он-то, может, о ней и не слыхал никогда. “Не пойду ни за кого!” Все ж вошла в избу вослед матери, порог переступила и стоит, глаза в пол уставила, слушает, что Пелагея отвечает сватам: рано еще, не доспела, мол, ягодка, не обижайтесь.
После этого сватовства Ксюша и на улицу ходить перестала. Как теперь с Федором встретиться? Но прошло несколько дней, наскучило дома. Федор подкараулил ее одну, как расходились, в проулке: давай, Ксюшенька, без сватов поговорим — с глазу на глаз. И так прижал к забору, что она было задохнулась. “Не хочешь за меня? Вовсе замуж не хочешь? Ну давай подрасти, я подожду”. Отпустил, и засмеялись оба. Легкий он был, веселый.
Ксюша в ту пору еще росла, правда. Росла и хорошела: девушку сватали, а это прибавляет красы, поднимает цену.
И опять запела Ксюша, повела песню под гармонь, а Федор нет-нет да и споет что-нибудь новенькое, романс, какого они еще не слыхали. Городские романсы любили не меньше своих деревенских песен. В них была завлекательная любовь, страдание, измены, разлука. Романсы рвали сердце.
Федор пел и поглядывал на Аксинью.
У калитки заветная груша, Под которой встречались с тобой, Где ты, милая девушка Ксюша? Ты с другим, я теперя с другой.Складно и сердце тревожит: а кто же другая-то? Ну и ладно, с другой так с другой. Если с Мотькой, так у нее глаз косит, с Нюркой, так у нее ноги кривые.
А как сватовство подзабылось, начали вдвоем с Федей на два голоса петь, он разучивал с ней “Канарейку”. Федор начинал:
— Зачем сидишь до полуночи У растворенного окна? Чего ты ждешь, о ком страдаешь, Заветных песен не поешь.Ксюша вступала:
Я раньше пела канарейкой, Теперь пою, как соловей, Я раньше пела для милого, Теперь не знаю для кого.А как только хор самодельный сладился при Доме культуры, что на месте избы-читальни открыли, оба начали петь в хоре и на пару тоже пели — называется “дует”.
На улице гуляли по-прежнему. Брали верх над песней частушки, кто кого перечастит, кто кого передробит.
Ксюша подросла, осмелела, плясать и частушки кричать была заводная.
А что это за гармошка? А что это за баян? А что это за парнишка Хорошо играет нам?Частушками перекликались, признавались, объяснялись, хоть и принародно, все ж и тайно — от сердца к сердцу. Кому послано, тот и поймет, кому сказано, тот и ответит.
Катится горошинка, Идет моя хорошенька, Вздымается по лесенке, Поет веселы песенки. Я любила, любить буду, Не скажу которого, Их в семье четыре брата, Люблю чернобрового.Пели, пели про любовь да и приманили ее, а когда Ксюша полюбила, пришло время Федору в армии служить. Уж последнюю неделю перед проводами гуляли до самой утренней зорьки, вот когда Аксинья узнала, что такое жгучий поцелуй, о котором пелось в романсах.
И еще раз приезжали сваты, и Аксинья дала согласие, а мать — благословение. Был сговор, Павел, брат Федора, и мать Аксиньи договорились о делах; свадьбу решили справить, как только Федор отслужит.
И у Ксюши с Федей было договорено обо всем — о письмах, о верности, о любви до гроба. Одно не сказал ей Федор: мать едва удалось уговорить, но Павел уговорил. Она была против невесты: росту Аксинья небольшого, тонкая, силы в ней немного, корчагу небось не поднимет, горшок со щами в печь не посадит, одна дочь, значит, набалованная, к хозяйству не приученная, и, наконец, главное — бедная она. Без отца выросла, в бабкиной семье, вдовья дочь, что у нее есть? А мать хотела женить Федора хорошо. За одной невесткой взяли сепаратор, за другой — маслобойку, теперь хотелось бабке получить вязальную машину, чулочницу, швейная у них была. А вязальная машина есть у Моти Косой. Старая надеялась, что сын в армии повзрослеет, одумается, приведет жену с богатым приданым. Семья у них не бедная, если прибавлять,— а начнешь убавлять, то и обеднеть можно. Им тоже девок выдавать, тоже расход, не доход.
Аксинья об этих разговорах не знала и, пока Федор был на службе, готовилась к замужеству не покладая рук: вязала, пряла, ткала, шила. Одних прошв да кружев навязала целую дорогу, часть рукоделья свезла в Волхов на рынок, деньги копила на сапоги, на баретки. С матерью голову ломали, как бы полушубок новый справить, но тут поддалась бабка — были у нее овчины, отдали шить скорняку. Готовилась Ксюша, работала, да и дома дела немало — мать стала прихварывать, за сердце хвататься, бабка старая, работать может что полегче, только неохота ей за невесткой, за внучкой. Все умела Аксюта, была и ловка и сильна на любое дело, подчас и на мужское.
Федор писал нечасто, но ласково, душевно, то “цветиком” назовет, то “канарейкой”, а то пошутит: “Смотри не выйди замуж за Федора Кривого”,— был у них такой мужик, бобыль и пьяница.
Вернулся Федор — повзрослел, раздался в плечах, в форме красноармейской, со значком комсомольским, просто красавец,— девки на нем повисли. А тут еще одна городская привязалась, из Мценска приехала, в гости к матери. На гулянье отбивать стала, бесстыдница, притирается, под руку хватает, в глаза заглядывает, напрямки любовь сулит:
Кабы знала совершенно, Что вы любите меня, Я б сказала откровенно: “Дорогой, люблю тебя”.Приревновала Ксюша. Ладно, та вяжется — городские, они нахальные, но Федор-то чего радуется, забыл, что он жених?
На Ильин день гуляли у бабки Глаши Глухой, у нее всегда снимали избу, большую, с просторными сенями, под танцы: ногами стучать — пол нужен. Тут мценская щеголиха Аксюту переплясала — взяла над ней верх. И все под Федькину гармонь. Хорошо ей, городской, у нее баретки кожаные, каблуки не стоптанные, а у Ксюши чуни самодельные, кожей подшитые.